Но не успели они перекинуться парой фраз, как в салоне появилась новая группа. Возглавлял ее хмурый Осипов, следом за ним вошли Старков, Пермяков и Гречин.
— Отлично, — сказал, переступив порог, Осипов. — Пожалуйста, Николай Кузьмич, экипаж в сборе.
— Как настроение? — спросил Старков, пожимая всем руки.
— Молитвами Бориса Николаевича, — ответил из-за его спины Гречин.
— Ладно тебе, Юрий Анатольевич, — не принял шутки Осипов. Он подождал, пока все расселись, знаком попросил Пермякова закрыть дверь салона. Потом, покряхтывая, сам устроился в кресле. — В общем, так, ребята. Программа подготовки ходовых испытаний корабля на стационаре полностью завершена. Надеюсь, что комиссия Управления под председательством Николая Кузьмича с нами согласится и даст разрешение на старт.
Старков благожелательно улыбался и кивал в конце каждой фразы Осипова. А когда тот, закончив, сделал широкий жест в его сторону, сказал:
— Мы тут немного в курсе ваших дел. В общем, предварительное разрешение вам на старт есть. Пока отдыхайте, восстанавливайте силы. Потрачено-то их, думаю, немало?.. Через три-четыре дня проведем, так сказать, генеральную репетицию — и в добрый путь.
...Давно, очень давно не выводил Осипов корабль из камеры, но все же уступил место у пульта своему помощнику Роману Борщаговскому. А сам пристроился рядом, не выпуская из поля зрения экран связи с кораблем и приемно-выпускной камерой.
Со вчерашнего вечера он чувствовал себя неважно. Пульсирующая волна боли, возникающая в груди, распространялась по всему телу — вежливо, но сильно сжимала сердце, ударяла в виски и, заглушая порой звуки, мягкой ватой застревала в ушах.
«Пожалуй, надо было идти вместе со Старковым, — подумал он. — Там, на кораблях слежения работы побольше, отвлекся бы».
Объявили десятиминутную готовность. Освещение камеры изменилось, в нем начал преобладать красный цвет. Работала автоматика. Все, кто находился в отсеке приема-выпуска, напряженно следили за изображением корабля на экране. Осипов усмехнулся. Понятно, большинству это все в новинку. Последний корабль выпускали семь лет назад... Что ж, смотрите, ребята, смотрите, будет что вспомнить. Первый пилотируемый полет!
Он устало прикрыл глаза рукой. Сейчас вспыхнет пронзительно-красный свет, створки люка обозначатся черной каймой, потом разойдутся, и корабль, осторожно приподнявшись, выскользнет из камеры...
«Нет, правильно, что остался. Здесь я никому не помешаю, а там был бы обузой. Сердчишко-то сдает... Все. Стартуют — и на покой. Сяду с Христофором на пару за мемуары... И все же дождались мы с ним, дождались. После старта надо будет с ним связаться, рассказать. А вот Лыткину не довелось. Эх, Вячеслав Анатольевич, Вячеслав Анатольевич, не берег ты себя. О других беспокоился, а сам...»
Да-а, космос из любого вытянет все соки. Недаром с каждым годом желающих здесь работать все меньше и меньше. Приходят только меченые судьбой, фанатики. Но и они долго не выдерживают...
И ему вдруг мучительно захотелось на Землю. Последние годы такие приступы стали захватывать Осипова все чаще. Увидеть ясное голубое небо и на нем солнце — одно, без всяких звезд! — или же темное, не черное, как здесь, а ночное темно-фиолетовое небо с мерцающими звездами — одними звездами, без солнца. И почувствовать кожей лица дуновение пахнущего водорослями ветерка с океана, и послушать шум листвы в березовой роще, и вдохнуть пряный воздух альпийских лугов...
— Борис Николаевич, — вернул его к действительности голос Борщаговского. — Корабль в пространстве.
Он открыл глаза. На большой экран уже подавалось изображение с внешней видеокамеры. Затмевая звезды, по нему наискосок проплывал матово поблескивающий корпус звездолета.
— Свяжись с кораблями слежения.
— Сделано, Борис Николаевич. Они его видят.
— Хорошо. Haпомни Пермякову, чтобы строго держал программу. Подтверди кораблям слежения, что все идет штатно. Они должны следовать за ним не ближе полутора мегаметров... Все, остальное делай сам, я еще здесь немного посижу, потом пойду к себе. Работай, мой мальчик, работай, — он ласково улыбнулся помощнику. — Не обращай на меня внимания.
Осипов хотел подождать выхода звездолета в расчетную точку, когда с ним начнут работать уже корабли слежения. Разблокировка межзвездного двигателя, комплексная проверка всех систем, имитация старта... Потом экипажу отдых, а комиссии — принятие окончательного решения. А потом... Потом — то, ради чего он просидел здесь, на Чужом, всю свою жизнь.
...Корабль медленно отошел от астероида и занял свое место в общем строю — в вершине правильной треугольной пирамиды, основание которой составляли корабли слежения.
Борщаговский вел их на экране дальнего локатора, периодически сверяясь с рукописным графиком, который прикрепил сбоку пульта. Не то что он не доверял компьютерам, они отслеживали выполнение программы полета с точностью до метров и миллисекунд, а так, на всякий случай. Для порядка.