Холли посмотрела в глаза Джима, и ей показалось, что она заглянула в его душу, точно в полыхающий огонь. Он обхватил ее за бока, приподнял над кроватью и вошел глубоко в нее. Царапины саднили под его ладонями, и она вспомнила о когтях чудовища, вышедшего из ночного кошмара. На какое-то мгновение, ослепленная болью, она поняла, что в голубом пламени, в которое только что заглянула, не было жара – только холод. Но это была лишь реакция на жуткое воспоминание. Когда Джим завел руки ей под ягодицы и приподнял ее, она подалась навстречу и приняла его тепло. Жара, исходившего от них обоих, хватило бы, чтобы растопить даже заледеневшую душу.
Невидимая луна бледно подсвечивала края бегущих по ночному небу облаков.
В этом сне, в отличие от предыдущих, Холли стояла не в помещении, а на гравиевой дорожке, которая вела к ветряной мельнице между кукурузным полем и прудом.
Башня из белого камня стояла под странным углом. Холли не сомневалась, что это мельница, но все же в ней было что-то потустороннее и даже неземное.
Огромные паруса с рваными краями на фоне предгрозового неба напоминали накренившийся крест. Порывистый ветер трещал стеблями кукурузы и покрывал серебристой рябью черную поверхность пруда, но лопасти мельницы оставались неподвижны. Ею явно не пользовались уже много лет, и приводные механизмы заржавели.
В узких окнах на чердаке мерцал грязновато-желтый свет, внутри по белым стенам двигались странные тени.
Холли не хотела приближаться к мельнице, это место внушало ей ужас, но она не могла остановиться, ее волю будто подчинил себе некий могущественный колдун.
С отражением в пруду было что-то не так, Холли повернулась и посмотрела внимательнее. Картинка, как в негативе: тень в слабом лунном свете не темнее, а, наоборот, светлее воды, как будто мельница – некий светящийся объект, а не темнеющая в ночи громада башни. Там, где в реальности светились окна, в отражении, словно пустые глазницы черепа, чернели узкие прямоугольники.
Холли услышала трижды повторившийся через равные промежутки времени скрип. Огромные паруса задрожали и начали вращаться. Они привели в движение заржавевший механизм, а он – каменные жернова.
Холли отчаянно хотела проснуться или хотя бы убежать прочь по гравиевой дорожке, но неведомая сила словно тянула ее к мельнице. Гигантские паруса крутились по часовой стрелке со все нарастающей скоростью, скрип стих, как будто передаточный механизм очистился от ржавчины. Холли представила, что паруса мельницы – пальцы монстра, а их рваные края – когти.
Она подошла к двери.
Заходить внутрь совсем не хотелось. Холли знала, что внутри поджидает зло, сравнимое со страшными карами, которыми мог грозить ведьмам на судебном процессе салемский священник. Если она войдет, то живой оттуда уже не выйдет.
Крылья мельницы рассекали воздух всего в паре футов над головой.
Шух-х, шух-х, шух-х.
Холли, словно в трансе, который был сильнее страха, открыла дверь и шагнула за порог. Дверь ожила, как оживают в снах бездушные предметы, и, вырвавшись из рук, захлопнулась за ее спиной.
Стоя в полутьме, Холли слышала, как трутся друг о друга каменные жернова.
Слева виднелись ступени уходящей на чердак лестницы, откуда доносились визги, вопли и жуткие крики, какие можно услышать в ночных джунглях, вот только ни пантер, ни обезьян, ни гиен на чердаке не было. К завываниям примешивалось нечто похожее на транслируемые через стереоусилители писк и трескотню насекомых. И все это на фоне постоянно повторяющихся звуков вроде ударов по струне бас-гитары, которые сотрясали стены. Когда Холли преодолела половину лестницы, ей уже казалось, что этот ритм отдается у нее в костях.
Сквозь узкое окно по левую руку она заметила, что с неба одна за другой ударили сразу несколько молний. Вода в пруду возле мельницы вдруг стала прозрачной, словно молнии били не из-под купола ночного неба, а со дна, и Холли увидела странный силуэт. Она прищурилась, чтобы лучше его разглядеть, и тут вспышки, как нарочно, погасли. Но даже от того, что Холли успела увидеть, ее бросило в дрожь.
Она ждала новых молний, но ночь оставалась непроницаемой, а спустя секунду по окнам застучал дождь. Холли была на полпути к чердаку, сочившийся оттуда желтоватый свет стал ярче, и стекло в окне отразило ее лицо, словно зеркало. Но Холли себя не узнала. На нее смотрела женщина на двадцать лет старше, и они совсем не были похожи.
Никогда еще во сне Холли не попадала в чужое тело и теперь поняла, почему не могла уйти прочь от мельницы, почему продолжала подниматься на чердак, хотя знала, что все это только сон. Вовсе не потому, что она перестала себя контролировать, как бывает в ночных кошмарах, а потому, что оказалась чужом теле.
Женщина отвернулась от окна и пошла вверх на жуткие завывания, визги и шепоты. Стены из белого камня пульсировали в такт невидимой басовой струне, будто мельница была живой, а струна отбивала ритм ее сердца.
– Стой! Возвращайся! Там смерть! – кричала Холли незнакомке.
Но та ее не слышала. Холли была наблюдателем в собственном сне и не могла влиять на события.
