На втором этаже Руди нашел умирающего отца. Это было делом рук нацистов. «Я не мог понять, как могла возникнуть такая ситуация… Перед этим у нас была совершенно обычная, средняя, нормальная жизнь, нормальная, конечно, в кавычках. То, что произошло, казалось совершенно неприемлемым и невероятным… Полный шок… Я действительно не мог себе и представить, что такое могло — или должно было? — случиться. Конечно, я уже слышал о концентрационных лагерях, они уже действовали в Дахау и Бухенвальде, но это ведь нечто иное… А это было совершенно необоснованное, неспровоцированное насилие. Я не знал этих людей. Они не знали меня. У них не могло быть зла на меня лично — просто какие-то люди ввалились в дом и сделали то, что, по их мнению, должны были…»
В особенности поразили Бамбера, пытавшегося смириться со столь нелепой смертью отца, противоречия с точки зрения закона. Погромы в ночь на 10 ноября были спонтанными — непредсказуемыми и совершенно нелегитимными, но совершали-то их члены НСДАП, являвшейся партией власти. На следующее утро полиция опечатала дом как официальное место преступления. Кроме того, это было попыткой предотвратить мародерство, что тоже считалось противозаконным действием. Через несколько дней Руди отправился в местное отделение гестапо спросить, нельзя ли снять печати, чтобы семья могла вернуться в дом. «Мне это кажется странным, — рассказывает он. — Мне совершенно не страшно было идти в гестапо. Мне казалось, в системе еще сохраняется какая-то законность… Все, что тогда происходило, сейчас совершенно не укладывается у меня в голове».
Руди Бамберу оказалось трудно принять произошедшее еще и потому, что никто из них не мог дать выхода своим чувствам, ведь, если бы он, например, откровенно выразил гнев, все могло бы быть еще хуже… «Я не находил способа объяснить случившееся каким-то здравым или рациональным образом. Вся предыдущая нацистская пропаганда, нацистское господство, думаю, заставили и меня, и других евреев смириться со многим, и, видимо, это проявилось, когда людей стали депортировать и отправлять в лагеря… Вспоминаю об этом сейчас, и мне кажется невероятным, как вообще удавалось справляться — или, скорее, не справляться — со всем, что происходило, и никак, в принципе, на это не реагировать… Не реагировать так, как должен был бы реагировать любой здравомыслящий человек. Думаю, это сила системы заставляла нас пригибаться и не отвечать надлежащим образом».
Нападения на синагоги и осквернение свитков Торы — священных иудейских реликвий — по всей Германии стали новой низостью нацистов. Гюнтер Раскин в Берлине видел последствия нападения на синагогу, в которой его отец был кантором. «Я вошел внутрь и увидел все наши священные предметы. Они все были испачканы экскрементами… Это было ужасно. Тогда я впервые стал свидетелем того, как отец плачет»76.
А страдания Руди Бамбера усиливало отсутствие поддержки со стороны соседей и других знакомых. Он говорит, что его семья не получила от немцев никакого сочувствия. Многие просто проходили мимо их дома, но один или два человека кидали в него камни. Похожие воспоминания и у Гейнца Нассау из Эссена. Там в центре города подожгли еврейский молодежный центр. Медсестра, работавшая там, спросила у кого-то из прибывших пожарных, не остались ли в здании администратор и члены его семьи, и услышала в ответ: «Да пусть они сгорят! В конце концов, они расправились с фом Ратом. Убирайся отсюда, а то мы и тебя туда бросим!»77
Впрочем, реакция немцев была разной. В одном полицейском докладе сообщалось, что мнения населения разделились. Большинство людей считает, что эти погромы необоснованны78. Есть свидетель, еврей из Баварии, который говорил, что христианское население Мюнхена настроено против таких действий. «Мне со всех сторон демонстрировали самую живейшую симпатию и сочувствие… Совершенно незнакомая арийская дама, явно из высшего класса, подошла к моей жене и сказала: “Мадам, мне стыдно быть немкой”. Другая неизвестная дама прислала бутылку вина»79.
Неодинаковая реакция на злодеяние, которое впоследствии назвали Хрустальной ночью, видна, например, по поведению родителей Уве Сторьохана, жившего в Гамбурге. Даже при том, что отец Уве евреев не любил, он пришел в негодование, потому что штурмовики осквернили синагоги. А вот мать считала иначе. Она была довольна тем, что после погрома соседи-евреи уехали, а через два дня в их дом вселился один из высокопоставленных чиновников СА. Уве запомнил, как мама радовалась, что теперь рядом будет жить такой общительный и близкий к народу представитель военизированных формирований НСДАП80.
