– Когда будешь готова, – добавляет она с пониманием, и я едва удерживаюсь, чтобы не расцеловать ее. Но забываю о порыве, когда Роксана с опаской смотрит в сторону шторки, закрывающей рабочее место Ника.
– А ты про Мишу, ладно? – оттягивая момент икс, говорю я. – Все обсудим.
– Хорошо.
– Когда будешь готова, – добавляю я, чтобы еще пару секунд не идти к Голицыну.
– Он у себя, – спокойно сообщает Роксана и уходит убирать рабочее место.
Все, дороги назад нет.
Я тяжело вздыхаю, шагаю вперед и… нахожу Голицына сидящим на свободной кушетке с низко опущенной головой. Ну прямо скульптура великой скорби, хотя… выглядит он и впрямь печальным. Я даже злюсь, что он не дурачится – это бы сильно облегчило дело.
– Ну как? Помирились с подругой? – спрашивает он, скосив на меня грустные глаза.
Опять все слышал. Шпион.
– Да вроде бы… не знаю. Сложно, но все будет хорошо.
– Хочешь трахну ее, чтобы успокоилась? – Едкая ухмылка не меняет грустных глаз, из-за чего мне становится только хуже.
– Не хочу.
– Ревнуешь меня?
– Нет, – с выдохом признаюсь я, после чего Ник отводит взгляд. – Ей это не нужно. Будет только больнее.
– Ну, всем мила не будешь, Санта-Анна.
То, что он снова называет меня святошей, дает призрачную надежду на то, что все может быть как раньше: с нашей мнимой дружбой, острыми перепалками, но без душераздирающей грусти в его взгляде.
– Знаю, но стараюсь не усугублять.
Я сажусь рядом с Ником на кушетку и не успеваю открыть рот, как он встает с места, будто находиться рядом со мной ему невыносимо. Это неприятно, и у меня жжет в глазах, но я все равно не отвожу от него взгляд.
– Ты с ним? – спрашивает Голицын. Брови сдвинуты, челюсть напряжена, грудь вздымается. Глаза бегают, пытаясь подловить меня на любой мелочи, но я не собираюсь скрывать правду.
– Да, – бросаю в него разрывную гранату.
– Хреново, – выплевывает он со злостью и, психанув, пихает ножку стула рядом, а после уходит от меня в другой угол, чтобы упасть на продавленный диван. – Не думал, что будет так… – Голицын будто прислушивается к своим ощущениям и искренне недоумевает.
– Больно? – озвучиваю то, что он не смог.
Кивает.
– Тут. – Он бьет себя туда, где в представлении большинства людей находится сердце.
– Может, это межреберная невралгия? – неловко шучу я и тут же жалею.
Голицын медленно поворачивает в мою сторону голову и смотрит тяжелым, полным реальной боли и недоумения взглядом.
– Это прикол?
– Да, прости.
Я подскакиваю следом, подхожу и сажусь рядом на диван, взяв Ника за руку. Это ощущается неловко. Гораздо более неловко, чем его пальцы у меня между ног. Щеки по ощущениям не просто горят, а пылают, но я не убираю ладонь. Если начала, нужно идти до конца.
– Только не говори мне, Санта-Анна, что краснеешь, потому что вспомнила, как кувыркалась со своим Иванушкой, – усмехается Голицын, но я не смотрю на него. Знаю, что не увижу в глазах этой веселости, с которой звучат слова.
– Не скажу.
На самом деле эта мастерская хранит не меньше воспоминаний обо мне и Нике. Их тут, как мусор, рассовали по углам, и я натыкаюсь на новое, куда бы ни посмотрела.
– Понравилось? – Ник толкает меня в плечо и дерзко вскидывает брови, хотя я уверена, что он не хочет знать ответа.
Он кажется мне сейчас таким юным. Совсем мальчишкой. Вспыльчивым, чувственным, как бы ни хотел казаться другим. И пусть Андрей тоже не образец сдержанности, но он явно научился отдавать себе отчет в действиях, а Ник говорит и тут же жалеет. Снова и снова. А потом удивляет меня тем, что со стоном заваливается на бок и кладет голову мне на колени. Застает меня врасплох. Он обнимает их, утыкается носом в мое бедро, глубоко и медленно дышит.
– Ты такая хорошая, – тихо шепчет он. – Как ожившая мечта из сопливой книжки.
К горлу от его слов подкатывает ком. Ясно как день, что Ник несет несусветную ерунду, а потом бормочет текст идиотской песни, которая доносится из колонок.
Тут всегда играет что-то невразумительное, и я, наверное, привыкла, что Роксана цитирует самые странные треки, но… все равно удивляюсь.
– Что это? – посмеиваюсь сквозь слезы, которые вдруг подступают к глазам.
– Ты что?! Это замечательная композиция великой группы… а черт его знает, кто это поет, – также нервно хохочет Ник и просит колонку переключить трек.
– Ужасно, – шепчу я и чувствую, как по щеке бежит слеза. Его голова такая тяжелая, давит на колени, но я и не думаю попросить его сдвинуться.
– Куда уж нам. – Он цокает, переворачивается на спину и теперь смотрит в потолок влажными глазами. – Вы, интеллигенты, таких песен не слушаете, да?
– Не слушаем, – киваю ему. – Но у меня есть любимый стих, и он тоже называется «Сатана».
– Только не говори, что будешь читать стихи
