– Замолчи, – прошу я, и Ник меня понимает. Знает, что переходит границы. Делает больно нам обоим и себе в первую очередь, но… кажется, он мазохист.
– Расскажи стих, – просит вдруг. – Про сатану.
И первым порывом я хочу отказаться, послать его. Если он издевается и потом будет использовать это против меня, то я не хочу плясать под его дудку, как бы сильно ни чувствовала себя виноватой. А затем смотрю ему в лицо, изучаю его родинки, пухлые губы и… рвано вздыхаю. Он
Это странно. И, наверное, глупо. Определенно что-то необычное, и, конечно же, Голицын над этим шутит. Он выделывается, комментирует, ядовито прыскает на каждую мою строчку. Мол, героиня – дура набитая, а герой по-любому ее хочет. А потом встречается со мной глазами и снова смолкает. Мы будто раскачиваемся на карусели, гадая, сорвется та с петель или нет.
– Переходи к месту, где они уже потрахались, а? – все равно через четверостишие возмущается Ник, а я упорно читаю дальше, как будто обязана справиться, как будто это испытание, которое я должна пройти. И это решит все проблемы.
Когда я заканчиваю, Голицын больше не болтает и не шутит, как клоун. Даже не матерится, а мог бы. По крайней мере, мне бы точно было легче, чем наблюдать, как он в один миг становится серьезным, вздыхает и закрывает руками лицо.
– Эй! – Я касаюсь его плеча, а он вздрагивает и, сев, отодвигается от меня.
– Так себе стихи, – шепчет он. – Хотя жаль, не про нас. Сатане повезло, я считаю, – девка запала, пришла к нему.
Ник смотрит на меня молча. Долго не решается задать вопрос, который повисает в воздухе.
– Ты же пришла не поэтому? – не выдерживает Ник.
Тихое «нет» с болью срывается с моих губ.
– Ань… – Я вся напрягаюсь от его тона, которым он произносит мое имя. Во рту горечь, желудок скручивает, даже сердце пропускает удар, а потом колет с двойной силой.
– А?
– Уходи, – искренне просит он. – Пожалуйста.
Черт! Мне ведь должно было стать легче, почему не становится?
– Хорошо. – И мне бы молча исчезнуть, но я остаюсь сидеть на месте. – Ник?
– А?
– Что все это значит?
– А сама как считаешь? – Становится еще больнее от каждого слова и слога.
– Я не знаю, – честно признаюсь, потому что совсем растеряна. – Я думала, что мы просто…
– Я заигрался, – спокойно отвечает он. – Я думал, ты обычная девчонка. Что ты дашь мне по-быстрому и все пройдет. А даже если не дашь, я отлично повеселюсь. – Он хмыкает, поджав губы. – Повеселился.
Мне кажется, что я слышу, как он грязно ругается, но, возможно, додумываю это.
– Ник…
– Ты засела у меня в башке, понимаешь? – Он запускает пальцы в волосы, ерошит их. – Это несправедливо. Может, я и заслужил, но все равно не понимаю, почему так, почему именно ты…
– А ты уверен, что… – перебиваю его, цепляясь за последнюю надежду.
Пусть он подумает получше. Пусть поймет, что это не оно. Пусть не признается, что влюбился в меня. Пожалуйста.
– Да, Ань, уверен. Не совсем я тупой, – окончательно убивает меня Голицын.
Он не смотрит на меня, и я этому даже рада. Мне чертовски, до слез его жаль, но показывать это я не хочу – хуже будет всем.
– А ты уверена, что… – спрашивает в ответ Ник и тут же разбивается о мой взгляд.
– Да, – признаюсь ему в том, в чем не признавалась даже Андрею. Даже самой себе. – Думаю, да.
Но я же не виновата, что сердце выбрало другого?
– Думаешь? Или уверена? – уточняет уже без энтузиазма.
– Уверена, – подтверждаю я и только сейчас понимаю, что на самом деле люблю Аполлонова. И это не просто восхищение и помешательство из-за архитектурного бога – его звездного статуса и шедевральных творений. Я видела Андрея другим – простым человеком, парнем, мужчиной – и поняла, что он мне не просто нравится. Я люблю его по-настоящему. А сказать об этом оказалось легче, чем я думала.
– Команда Эдварда победила, – слишком приторно, чтобы это было правдой, улыбается Ник, а я, оглушенная собственным открытием, тороплюсь убежать, чтобы подумать наедине с собой.
