От этого слова на букву «в» меня бросает в дрожь. Он сказал его вслух, будто мы с ним те самые… возлюбленные. И так это звучало просто, легко… отчего становится лишь больнее. Если раньше я только в самых смелых мечтах думала о нас с Аполлоновым как о настоящей паре, то сейчас мне начинает казаться, что все было возможно, а теперь я это теряю. Как будто я прошла путь к цели и на финише загубила все собственными руками.
– Но я же… – пытаюсь успеть сказать Андрею о своих чувствах, которых так много, но он меня жестко перебивает:
– Остановись. Ты должна услышать меня. Я не мальчик, и мне не нужны все эти подковерные игры, интриги, провокации. Меня не нужно спасать, не нужно ничего скрывать, додумывать за меня. Я надеялся, что с тобой так не будет. И мне однозначно не нужен третий между нами.
Нет-нет, это кажется плохим, очень плохим началом. Началом конца.
– Я должен подумать, как… – Он глубоко вздыхает. – Как выбраться из этого дерьма. А ты – решить, хочешь ли ты…
– Хочу! – почти кричу я и тут же осекаюсь, испугавшись, что это было слишком громко.
– Ты молодая хорошая девочка, у которой впереди вся жизнь. И толпы заманчивых вариантов, как Голицын…
– Но мне не нужен…
Андрей снова обрывает меня на полуслове:
– Я хочу верить тебе. Правда хочу. Но ты, чуть что, тычешь меня, как малолетку, носом в своего Ника. Мне
Боги, я чувствую себя такой дурой, что щеки горят! Все мои шуточки про Ника тут же видятся мне совершенно в другом свете. И со стороны это выглядит действительно настолько паршиво, что я даже не понимаю, как Андрей вообще меня терпел. Будь я на его месте, давно послала бы себя к черту.
– Ань, подумай обо всем. И если ты решишь… мы поговорим об этом через пару недель.
– Пару недель?..
– Да, мне нужно уехать. Есть предложение по строительству стадиона в столице. Меня пригласили ведущим архитектором.
– А бюро?
– Я все еще владею акциями. И имею право голоса.
– Но Игорь… он ведь и правда плохой!
– Я знаю. Я много раз тебе это говорил.
– И не нашел доказательств? Да он по телефону полчаса об этом болтал!
– И это знаю, но звук на камерах в его кабинете почти всегда «сломан».
– Я…
«Я почему-то решила, что самая умная».
– Он не идиот.
«А я идиотка».
– Неужели ты думаешь, что Игорь мутит свои дела вот так, под запись?
«Конечно же нет».
– Мне нужно уехать. Нужно было давно на самом деле, да все не мог найти время заняться карьерой, вместо того чтобы подыхать тут, в бюро, на трех должностях. Это ненадолго, и это отличный шанс. Я не хочу оставаться и смотреть, как Игорь перебивает таблички на дверях.
– А я? – все-таки срывается с моих губ.
Андрей делает ко мне шаг, ненадолго замирает, а затем все же подходит и обнимает. Крепко. Я утыкаюсь носом ему в грудь и бесшумно плачу, пачкая одну из белоснежных рубашек, которые возненавидела, потому что те стали символом его поражения.
Что это будет значить для нас?
О чем он хочет подумать?
Что должна решить я?
И могу ли я вообще сейчас задавать свою тысячу вопросов или мне нужно, молча собрав вещи с рабочего места, валить подальше?
В голове жуткий бардак, и я ничего не понимаю, кроме того, что Андрей хочет уехать от меня. На бесконечно долгие две недели, которые могут означать что угодно. Мне больно, страшно и невозможно тоскливо. В отчаянии я тянусь поцеловать его, но мне достается только легкое касание губ.
И даже от него меня пробирает до мурашек.
Расставаться в таком настроении особенно грустно. Поэтому, с трудом отодрав себя от Андрея, я выхожу из «Аполло Арт» разбитая и полностью опустошенная. Мы не говорим друг другу на прощание ни слова, так как его телефон буквально разрывается от постоянных звонков. Я жду минут пятнадцать, чтобы перехватить за этим потоком хотя бы несколько секунд внимания, но он все говорит и говорит. Смотрит на меня, будто извиняется, и просит еще подождать. Я в какой-то момент просто разворачиваюсь и тихо ухожу, так как тревога за ребрами растет. И чем дольше жду, тем больнее становится.
Сижу на остановке. Бессмысленно пропускаю автобус за автобусом и мечтаю о телепорте, когда телефон в руке оживает и на экране высвечивается фотография Роксаны.
– Привет, – звучит весело, будто даже как раньше.
И больше всего я сейчас хотела бы «как раньше»: без Ника, Аполлонова, скандалов и интриг.
– Привет, – вздыхаю и жмурюсь, едва не всхлипывая.
– Эй, ты чего? – тут же звучит взволнованное на другом конце. – Что случилось? Плачешь, что ли? Если это Голицын-придурок тебя обидел, я даже не посмотрю, что…
– Нет, не он.
– Профессорская задница? Ну, Аполлонов пожалеет об этом. Берегись тетю Роксану, сволочь! Хочешь, я ему…
Не сдержавшись, смеюсь в динамик, потому что наконец узнаю свою подругу. Всегда обожала это в ней: не зная сути проблемы, она всегда на моей стороне.
– Мне тебя не хватало, – поперек ее монолога говорю я. Звучит грустно, зато правда.
– Так, мне не нравится твой настрой. Ты свободна?
– Как ветер, – шучу я не в тему, чувствуя себя опухшим, зареванным шарпеем.
