Андрей не собирается избавляться от меня. Хотя кто бы ему это дал сделать.
– Я бы идентифицировала то, что между нами, как обоюдную влюбленность. Есть такой формат отношений?
Слышу легкий смешок – добрый. Затем Андрей треплет мои волосы и целует в макушку, будто смиряясь с моими причудами.
– Полагаю, что есть, – сдается он. – Ладно, спрашивай. Постараюсь быть честным.
Вау, вот это уровень! Я, конечно, смеюсь, за что получаю объятия удава на несколько секунд – мои ребра и правда трещат, а Андрей шутит, что кости и суставы у меня такие же старые, как и он.
– М-м… С кем ты жил, после того как не стало твоих родителей? С Игорем? Поэтому у вас такие напряженные отношения? – Я специально начинаю с самого сложного, на случай если разговор не заладится, хотя надеюсь на обратное. Мне хочется знать о нем больше.
Боясь спугнуть Андрея, глажу пальцами его твердый живот и наблюдаю, как высоко на глубоком вдохе, предвещающем рассказ, поднимается его грудная клетка.
– Когда родители погибли, меня забрали дед с бабушкой. Я буквально вырос в «Аполло Арт». Пацаном драил ту же подсобку, что и вы. На складе, если присмотреться, почти на каждом стеллаже можно найти мои инициалы, вырезанные канцелярским ножом. За это дед мне прилично всыпал когда-то. – Андрей приглушенно смеется, я улыбаюсь, чуть лучше понимая, почему бюро так дорого ему.
– А Игорь…
– Игорю было двадцать три, когда я появился в его доме с чемоданом. И все сразу как-то не задалось у нас. Пока он был моим дядей, вроде никто не напрягался, а тут… Мы стали соседями, почти братьями. Я – мелкий пацан, мне шесть было. Он уже такой взрослый, авторитетный и… все еще на шее родителей. Они были при бабле, но не раскидывались им. И конечно, когда Игорь понял, что больше не единственный ребенок в семье, у него возникли ко мне вопросы.
– Погоди. Ребенок в… двадцать три?
– Да, это смешно. – Вопреки заявлению, Андрей не смеется. – Он ни черта не делал. Но именно когда появился я, все это заметили. Вроде как теперь в доме появился настоящий ребенок, а Игорь, как ни крути, оказался взрослым парнем, который живет за чужой счет. Его заставили работать, и, обидевшись, он демонстративно ушел из семьи. Дед уже хотел готовить его на свое место, а в итоге отпахал чуть ли не до самой смерти на бюро, потому что Игорек даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь отцу. В общем, когда дед умер, оказалось, что мне досталось чуть больше акций, чем Игорю. Это потом уже моя бабуля намутила сыну равный пакет, потому что, по ее мнению, так было справедливо.
– Но…
– Я не спорил, потому что оказался еще и гендиром. Не Игорь – взрослый единственный сын, а я. У меня появилось много новых забот, как ты понимаешь.
– Почему ты не нанял кого-то вместо себя?
– Дед всегда работал один. У него не было зама, не было помощника. Мне дела передавала его секретарша, перепуганная до чертиков, потому что никто не знал, как все будет работать без бессменного главы. Он все делал сам, перепроверял каждую копейку, каждый чертеж. Сам ездил на стройки, руководил и строительной фирмой, и бюро. Сейчас на мне, кстати, только половина того, что делал он, строяк у Игорька. Представь, какую махину тащил на себе дед и с какой малостью не справился я? Так, может, это просто не мое?
– Но… – снова бессмысленно пытаюсь вставить слово.
Андрея прорвало, теперь он не успокоится, пока не озвучит все, что давно копилось в нем.
– Все хорошо, правда, – безмятежно, но совсем не равнодушно говорит он, будто это меня нужно успокоить, а не его. В его голосе сквозит печаль. – Бюро досталось мне просто так, потому что дед был добр. Но лучше бы он, конечно, сыну мозги вправлял, а не меня одаривал. Я попытался, но… не вышло, да. Я не он. Не тот действительно великий Аполлонов, что основал бюро и стоял во главе много лет. Но это ничего. Зато я набрался опыта и… наверное, нужно перестать рвать себя на части. Теперь пришло время делать что-то свое.
– Ладно, согласна, – выдаю ровным тоном, хотя хочется поднять самый настоящий бунт против слов Андрея. – Но Игорь мудак.
– Мудак, – слишком легко соглашается он, а я надеялась повозмущаться. – Следующий вопрос.
Ладно, переключимся на что-то более сексуальное.
– Зачем тебе столько татуировок?
Я целую небольшую птицу, набитую на его плече у ключицы, и, подложив ладони под подбородок, смотрю ему в глаза, а он улыбается:
– Думаешь, тут какая-то история?
– А ее нет?
Конечно, есть, как еще может быть? Любое произведение искусства таит в себе историю, чаще всего печальную.
– Нет, – Андрей так просто разбивает мои очередные догадки о нем. – Меня всегда завораживало это искусство. Я был отличником. Всегда. Хороший мальчик, который очень сильно старается. Которому бабуля жарит пирожки, который ходит в шапке с сентября, представь.
– Я, наверное, могу такое представить, – негромко смеюсь в ответ, потому что я тоже ношу шапку с сентября по май. И моя бабушка тоже жарит мне пирожки.
