Отлично. Я беру куртку и кидаю ее на кровать, чтобы точно не пропустить подругу. А затем и сама ложусь на плед, стараясь не думать о том, сколько девушек здесь побывало. Кладу под щеку джинсовку – так по крайней мере не буду думать, чем пахнет покрывало. Эта мысль меня неожиданно веселит, и под приглушенные звуки живой музыки я прикрываю глаза, чтобы проснуться в следующий раз, когда все будет хорошо: и с Аполлоновым, который не считает меня влюбленной в него дурой, и с Роксаной, для которой я больше не предательница, и даже с Голицыным, который…
Я открываю глаза, когда за окном уже настолько черная ночь, что с непривычки ничего не видно. Даже руку вытягиваю перед собой и едва могу различить ее силуэт в темноте. Но вот гремит гром и полыхает молния, и я убеждаюсь, что рука у меня на месте, а я точно не дома и не в своей спальне. Прислушиваюсь и с ужасом осознаю, что рядом сопит какое-то тело, чья ладонь лежит на моем обнаженном животе, потому что футболка задралась к груди.
– Голицын! – Я порывисто сбрасываю его руку, будто это неведомое жуткое насекомое, и отползаю к изголовью кровати, а когда тот не двигается, толкаю его в бок. – Где все? Где Оксана?
Медленно соображаю, вспоминаю, что мы поссорились, а потом я решила, что она придет за… Джинсовка. Нащупываю ее рядом – она все еще на месте, лежит между мной и Ником как импровизированный барьер.
– Что ты тут делаешь? – шиплю я на него и нахожу под подушкой телефон.
– Сплю. Это
Я никак не комментирую его заявление, потому что в этот самый момент, не обнаружив сообщений от Роксаны, быстро пишу ей и уточняю, где и как она. С кем. Все ли у нее хорошо. И довольно быстро понимаю, что мои сообщения до подруги не доходят – так и остаются висеть с одной суровой галочкой. Хотя, если Роксана не работает, она всегда на связи. Никогда не отключает телефон. А в ее миниатюрной сумочке (точнее, в моей) всегда есть портативный аккумулятор для зарядки.
Пытаюсь позвонить ей, но вызов сразу сбрасывается, и я слышу лишь короткие гудки. Значит, она снова добавила меня в черный список? Такое уже случалось несколько раз, а я все равно никогда не понимала смысла – при любой ссоре кидать в блок, чтобы потом его снять и как ни в чем не бывало продолжить общение. Если человек окажется у меня в черном списке, то раз и навсегда.
– А подружка твоя сосалась с прилизанным Куртом Кобейном и уехала со всеми в бар, – хрипло говорит Ник, с опозданием отвечая на вопрос. Так и лежит на животе, раскинув руки и ноги. – Про тебя не спрашивала. Хреновые у тебя друзья.
Выдав это, он все-таки оживает. Подтягивается, чтобы удобнее улечься на подушку, и, приоткрывая глаза, щурится в мою сторону. Я с какой-то безысходной печалью, которая разливается в груди, откладываю телефон в сторону и смотрю на Голицына привыкшими к темноте глазами. Теперь даже могу различить, что его модная прическа примялась на одну сторону и он мне сонно улыбается – немного безумно и развратно на все сто.
– А ты чего не поехал? – накрываю его лицо ладонью, чтобы не смотрел на меня так.
– Устал. Ночка накануне была та еще. Да и кто бы тебя охранял. Я ведь рыцарь…
С этими словами его рука снова оказывается на моем животе. Я замираю, а он начинает шевелить пальцами, касаясь резинки моих брюк.
– Меня не нужно охранять. Разбудил бы – уже была бы дома и не мешала тебе кувыркаться с очередной девчонкой.
Делаю попытку встать, но Ник неожиданно твердым и уверенным движением толкает меня обратно на лопатки. А следом нависает надо мной, упираясь ладонями по обе стороны от моей головы.
– Голицын. Прекрати… пожалуйста, – очень тихо шепчу я и получаю в ответ вопросительный взгляд прищуренных глаз. Я его не боюсь, но у меня не осталось сил на эти игры.
– А может, я не разбудил, потому что покувыркаться, как ты выразилась, хочу как раз с тобой.
Это откровенное признание отличается от его прежних развратных заявлений. Может, интонацией, может, придыханием, с которым он говорит сейчас, может, чем-то еще. Но я внезапно застываю, опешив оттого, что точно чувствую искрящееся возбуждение между нами. Накалили атмосферу молнии или что-то еще, я не знаю, но факт остается фактом.
– Ты меня хочешь? – спрашиваю с искренним удивлением, хотя Ник не раз шутил по этому поводу.
– Хочу, – так легко и просто отвечает он, что меня разом бросает в жар от этих четырех букв. Потому что здесь и сейчас между нами нет никакого «нам нельзя» и «мы не должны». Голицын, судя по всему, вообще никому и ничего не должен. А я…
Аполлонов явно дал понять, что совершил ошибку и теперь будет держаться от меня подальше. Он не просто снова поднялся на свой звездный пьедестал, а, кажется, улетел в стратосферу. Между нами точно ничего не может быть после того, как он отчитал меня по телефону, словно глупую фанатку.
