Роксана… она меня не услышала и обвинила во всех смертных грехах. Она ни за что кинула меня в черный список. Возможно, в этот раз навсегда. А даже если нет – я тоже никому ничего не должна.
С этими мыслями меня накрывает горячей волной, которая растекается с кровью по телу. Кожу покалывает то тут, то там. Я делаю какой-то судорожный вдох, распахнув губы, и в отблеске сверкнувшей за окном молнии вижу, как у Ника в прямом смысле расширяются зрачки. Он сам теряется на миг от того, что происходит между нами, от того, как накаляется все вокруг. А затем уголки его губ ползут вверх в хищной полуулыбке, и темный взгляд становится еще более цепким. Я ничего больше не говорила, но он, кажется, сам что-то понял, и эта магия связи без слов, телефонов и сообщений меня поражает. Неужели у всех и всегда так? Просто посмотрел в глаза – и готово, мысли прочитаны?
– Аня, – настороженно говорит он. – Я не причиню тебе вреда, ты же знаешь?
Все мое тело пробирает сладкой ломотой от его голоса с сонной хрипотцой. Это ни на что не похожее чувство, которое концентрируется в висках, груди, животе будто очаги возгорания.
– Знаю, – честно отвечаю я, потому что сейчас незачем врать.
– И не сделаю ничего, о чем ты не попросишь.
– Да знаю, знаю… – мотаю зачем-то головой, будто спорю сама с собой. Так и есть. Внутри, в груди бушуют и сталкиваются ветрами ураганы.
– Тебе страшно? – Он тянет ко мне руку и кончиками пальцев касается моей щеки, наблюдая за собственными движениями.
– Да.
– Ты девственница? – спрашивает он, а я густо краснею и просто надеюсь, что в темноте он этого не разглядит.
Но Ник склоняет набок голову и изучающе смотрит. Он будто оголодавший, а я кусок торта, к которому осталось только понять, с какой стороны подойти. Начать ли с крема или с пропитанных ромом коржей.
– Знаю, что девственница, – тут же безобидно усмехается он. – Не понимаю, как так вышло.
И он подается вперед, а я больше вопроса, на который не принято отвечать вслух, пугаюсь его желания меня поцеловать.
– Я… я не знаю, – быстро тараторю в ответ и пытаюсь отползти хотя бы немного, но некуда. – Меня никогда это… не интриговало, наверное.
– А как же запретный плод? – Голицын продолжает гладить мою щеку. Затем ведет пальцами ниже, по моей шее и даже чуть оттягивает ворот футболки, касаясь тонких ключиц.
– Со мной всегда спокойно о таком говорили. И я повзрослела и… просто… не знаю.
Я глотаю воздух, потому что вконец обнаглевший Голицын касается через тонкую ткань футболки моего соска. Возбужденного соска, который торчит, и это видно даже в темноте, потому что на мне тонкое домашнее белье.
Ник делает это так непринужденно, будто случайно. Будто просто мимо проходил и остановился потрогать меня за грудь, чтоб его! И только в эту секунду я наконец осознаю, что он по-настоящему, пусть и едва ощутимо,
– Не надо.
Но голос мой звучит слабо, нетвердо, и я сама себе не верю. Потому что мне нравятся новые ощущения.
Голицын снова касается меня, и я немного разочарована, что это больше не грудь. А он звучно ухмыляется в ответ, его пальцы проводят по кончику моего носа, потом обводят губы и замирают. Внизу живота или даже ниже ощутимо разгорается пожар, который может спалить нас обоих. Всюду летят искры, оседая мурашками на коже. Я свожу колени вместе, вытягиваюсь струной, и когда он уверенно давит на мои губы, я раскрываю их. Ниже падать уже точно некуда, поэтому я с невыносимым удовлетворением наблюдаю, как Ник шипит на меня, закрывает глаза и делает глубокий вдох.
Это кажется невыносимо сладким. Но еще слаще оказывается поцелуй, с которым он, опускаясь ближе и привлекая меня к себе, нападает на мой рот. Глубокий, решительный поцелуй. В котором нет места для сомнений и вопросов о том, правильно ли это.
Если нам обоим сейчас хорошо, это же «да»?
В полумраке, в тишине, в мнимой безопасности, вблизи этого невыносимого человека, который по какой-то причине вызывает во мне чувство доверия, я пропадаю. Чувствую его руки на спине, слишком крепкие объятия, наглые пальцы, которые уверенно пробираются под футболку и впиваются в кожу на боках. Голицын целует, целует, целует меня до боли. Так, что жарко губам, а все остальное, чего он не касается, черт возьми, замерзает.
– Кайф, – шепчет хрипло он мне куда-то в шею, собирая с нее языком нервную испарину. – Ты даже не представляешь, какой это кайф.
Не представляю.
«Весь мой опыт – это ты и он».
Не хочу думать, что совершаю ошибку. Отгоняю призрачный сон, что преследует меня, стоит вспомнить об Аполлонове. Заглушаю совесть, чтобы она не ныла о Роксане. Мне слишком хорошо, чтобы страдать оттого, что Голицын мне совсем не подходит, и его мне будто бы невыносимо мало.
– Ты не остановишься? – Моя хриплая мольба уже не убеждает.
– А ты хочешь?
Секунда на выбор.
