Пока меня не успели застукать, я аккуратно, как сапер, сползаю с кровати с телефоном в руке и джинсовкой Роксаны, крадусь к дверям. Обуваюсь как в тумане, не думаю ни о зеркале, ни о ванной комнате. После негромко захлопываю за собой дверь и домой еду уже уверенная, что больше никогда и ни при каких условиях не смогу смотреть в глаза ни Андрею, ни Нику. Кошмар! За последние сутки я успела поцеловать двоих – двоих, блин! – мужчин. Прекрасный старт, что и говорить, учитывая бесконечный пробел в моей личной жизни в прошлом.
В ворота вхожу заранее напряженная. Не хочу видеть Роксану. После вчерашней ссоры и блока – не хочу. Не готова. Смотрю на ее куртку в руке и хочу только одного – чтобы дома были родители, которые бы обняли меня и, как всегда, сказали, что все будет хорошо. Но мое желание исполняется ровно наполовину.
Усталые и довольные собой мама и папа попивают кофе и курят на открытой веранде. Вообще-то они у меня оба некурящие, но всякий раз во время подготовки к выставке становятся максимально кинематографичными. Они утверждают, что человеческие слабости, ведущие к самоуничтожению, погружают их на творческое дно, откуда они возвращаются просветленными и вдохновленными – или что-то в этом роде. У мамы волосы привычно заколоты кисточками, а у папы из карманов валится карандашная стружка.
– Кто-то не ночевал дома? – Увидев меня, мама перегибается через спинку стула и играет бровями.
– Ма, я же говорила про корпоратив.
– Да-да, красотка, я помню, – тянет она и предлагает мне свой кофе.
– Оксана не приходила? – аккуратно, стараясь не выдать лишних эмоций, спрашиваю я.
– Наверху, вещи собирает, – отмахивается мама, будто все прекрасно понимает и без моих объяснений. – Сказала, что ты разбила ей сердце.
Я беру ее кружку и делаю три больших глотка, чтобы стать капельку бодрее. Но, конечно же, чуда не случается.
– Она что-нибудь говорила?
– Кучу проклятий и значений карт, – папа невозмутим. – Разбирайтесь сами, мы не лезем. Нам тоже когда-то было двадцать.
– Подкинь ей ключи от дома в сумку, пока не видит, – улыбается мне мама, протягивая связку, которую сделали год назад для Оксаны и которую она, видимо, демонстративно вернула родителям.
– Ладно.
– И предохраняйся.
– Ма-а-ам, – тяну я смущенно, а она хихикает, но в дискуссию не вступает.
Я же набираюсь храбрости и иду наверх, чтобы застать полный бедлам в своей комнате. Все ящики и шкафы открыты, на полу лежит полупустая спортивная сумка, а Роксана… Роксана, увидев меня, растерянно замирает на секунду со своей юбкой в руках, а затем, демонстративно нацепив злую усмешку, смотрит на меня уже с вызовом.
– Нагулялась? – Она привычно вскидывает подбородок, защищаясь.
– Тебя это не должно касаться, – холодным спокойным тоном отвечаю я, хотя в груди бурлят злость и негодование. – Твоя куртка, кстати.
Бросаю джинсовку рядом с сумкой, не говоря о том, что вообще-то ждала ее. И даже молчу про блок, хотя меня распирает.
– Как поживает Майк? – спрашиваю Роксану, и она тотчас поджимает губы.
– Я просто… – делает вдох, хочет что-то сказать, но передумывает и хмурится. – Мне было больно, и я просто переключилась.
У нее всегда все
– Больно от чего? – Я закипаю, как бабушкин чайник, от ее простоты. Со свистом. – Роксана, блин, он даже имени твоего не помнит! Ты не можешь меня ни в чем винить! Он не твой парень!
– А чей? Твой?
Я рычу и топаю ногами, потому что все это не-воз-мож-но! Роксана бывает по-настоящему невыносимой, когда хочет этого.
– Он мой… друг! – говорю ей, потому что она только дуется. – Мы вместе работаем. Мы проводим много времени наедине, потому что разбираем одну и ту же кладовку! Прости. Что я могу поделать? Я не купидон, который может пронзить его задницу стрелой любви, чтобы он воспылал к тебе чувствами! Если бы могла, честно, всадила бы весь колчан!
Ничего не действует. Все мимо. Роксана продолжает смотреть на меня обвиняющим взглядом, почти не моргая.
– Хорошо, – продолжаю я, пытаясь достучаться до остатков ее разума, не зараженных Голицыным. – Вы проработали вместе в тату-салоне сколько? Год? Тебе не кажется, что если бы между вами что-то могло случиться, то уже случилось бы? Даже если бы он был тайно влюблен! Оксан, год! И я тут ни при чем.
– А у вас, значит, случилось? – упорно парирует она в своем духе.
Я тяжело вздыхаю, тру лоб, но отвечаю честно, потому что не хочу больше врать даже ради ее блага:
– Да.
– Ты даже не скрываешь! – шипит она на меня, как змея.
– Что я должна скрывать? – тихо и безнадежно устало произношу я, потому что эта драма меня доконала. – С Голицыным мы не встречаемся. Просто дружим и вместе работаем. Он на моих глазах вот только обжимался с другой! С другими! Что серьезного между нами может быть?
Мои слова разбиваются о стену безразличия. Роксана даже не пытается понять меня и услышать. У нее есть только свое мнение и неправильное.
