– Извините, – внезапно останавливаюсь, едва не споткнувшись на ровном месте. – Извините, я сейчас поднимусь за вами, только… я забыла… я, кажется, пенсил забыла.
Я неловко машу планшетом, в чехле которого определенно лежит стилус, совершенно точно не забытый в переговорной, и срываюсь обратно, наплевав на то, как это глупо может выглядеть со стороны.
«Я хочу его увидеть, хочу ему сказать…»
Андрея я нахожу у окна. Он смотрит куда-то в сторону современных жилых комплексов или, как зову их я, стекляшек, торчащих из ровной городской линии, словно пара кристаллов посреди серого камня. Он будто бы не дышит и не моргает. Бездушная статуя Аполлона. Но такой красивый! И такой печальный! Меня от одного его вида выворачивает наизнанку.
Так не должно быть.
Наплевав на его предупреждения держаться подальше, наплевав на гордость, обиду и выпрыгивающее сердце из груди, я в два шага подлетаю к нему и беру за руку, которая безвольно висит вдоль туловища. Думаю о том, что едва ли не впервые сама его касаюсь. Если не считать поцелуя под действием вина в крови, от одного воспоминания о котором меня бросает в жар, дрожь и прочее.
– Андрей, я…
Он резко вздрагивает от моего голоса. Его плечи напрягаются, голова чуть поворачивается ко мне, а глаза закрываются. Теперь я вижу его веки и ресницы, отбрасывающие на щеки кружевную тень.
Мне кажется, что Андрей словно начинает дышать. Его кулаки разжимаются и пальцы уютно устраиваются в моей ладони. Даже напряженные плечи будто бы опускаются. Я чувствую, что нужна этому каменному изваянию. Кажется, что оно оживает прямо сейчас, рядом со мной. Мне хочется сказать так много всего, что не знаю, с чего начать. Но все желание резко пропадает, когда слышу резкий, как гром среди ясного неба, голос:
– Уйди.
Четыре буквы, которые я не могу связать так, чтобы до меня дошел смысл. Игнорируя нарастающую панику в груди, я лишь крепче сжимаю большую ладонь, но Андрей выдергивает ее и, развернувшись, нависает надо мной.
– Я сказал, уйди! – сорвавшись на крик, требует он, а я так обескуражена и напугана, что послушно пячусь назад.
Я никогда его таким не видела. Я его совсем не знаю. Убежать было самым верным решением.
И все равно мне за него так невыносимо больно, что весь оставшийся день я с трудом удерживаю в руках компьютерную мышь. Ничего не получается, как ни стараюсь сосредоточиться на чертежах, поэтому, подперев лицо ладонью, я просто внаглую сижу над клавиатурой с закрытыми глазами. Все равно никто не смотрит. Всем плевать. Даже Игорь Сергеевич, вечно расхваливающий мою трудоспособность, не показывается на глаза из кабинета, по всей видимости упиваясь собственной победой, а я не в силах его осуждать. Всю неделю слушала о косяках Андрея, они сыпались один за другим. И даже его верные адепты уже шепчутся по углам, предполагая, что дни любимого гендира сочтены.
Из бюро я выхожу с первой минутой седьмого – впервые не задерживаюсь, чтобы что-то закончить. Настроение хуже, чем когда я решила приехать к Голицыну, вместо того чтобы страдать дома в одиночестве.
Кстати Голицын.
На парковке меня подрезает мотоцикл, который трижды объезжает вокруг, прежде чем остановиться передо мной. Ник поднимает стекло на шлеме, и я, даже не видя его губ, знаю, что он улыбается. Вот уж кто вечно довольный, как обожравшийся сметаны кот. И сваливает он с практики, видимо, еще раньше, чем я.
– Я не наблюдаю поблизости луж, – с усталым отчаянием выдаю я. – Добей меня сегодня. Или у тебя с собой просто ведро воды?
– Плохой день?
– Плохая неделя. – Я задумываюсь, чтобы продолжить: – Плохой месяц, плохая практика, плохая жизнь.
– Ты у Иванушки заразилась нытьем?
– А он здесь при чем?
– Как вернулся с совещания, ходит с таким видом, будто кто-то помер. Никто не может от него добиться, что случилось.
Я не комментирую слова Ника, а тот брутально газует, выпендриваясь передо мной.
– Да и хрен с ним, садись давай. Тебе явно нужно сбросить напряжение.
– На этом, – киваю на байк, – я сброшу только пару килограммов от страха.
– Я буду нежен с тобой, – говорит так, что я впервые за день улыбаюсь. – Ты же знаешь. – Он поигрывает бровями, и улыбка исчезает с моего лица.
– Придурок, – ворчу я. Вот всегда он так: только расположит к себе и тут же все портит. – Мне нужно в ваш тату-салон. Не знаю, где теперь найти Роксану, хочу оставить вещи, которые она у нас забыла.
– Поехали. Меня как раз заказчик ждет.
– Да ну, – отмахиваюсь от него, как от назойливой мухи.
– Не заставляй меня применять силу, – почти мурлычет Ник в ответ.
И я пытаюсь сдержаться, пытаюсь не вестись, но… все-таки смеюсь. Смеюсь назло резкости Аполлонова, назло интригам Игоря Сергеевича, назло нескладывающимся чертежам. Я просто отпускаю весь этот чертов день и смеюсь от души.
– Прыгай. – Голицын уже протягивает мне чудом материализовавшийся запасной шлем, а затем руку, чтобы помочь забраться к нему за спину.
