Подмяв юбку под себя, чтобы прохожие не лицезрели мое нижнее белье во время поездки, я осторожно кладу ладони на его талию поверх кожанки, которую этот позер не снимает даже в плюс сорок, а он наигранно вздыхает:
– Детский сад, – и, задрав майку, заставляет меня ухватиться пальцами за его голое тело. – Так-то лучше.
Он говорит вроде бы шутя, но я ловлю его на том, как осторожно он поглаживает мою ладонь, пока заводит мотор. Автобусное дежавю с Аполлоновым не заставляет себя ждать, но надолго не задерживается, потому что ощущения другие: под пальцами твердый пресс, нос щекочет яркий запах модного парфюма, а внизу живота покалывает не от нежности, а от адреналина.
Мотоцикл набирает скорость, и мне становится почти хорошо.
Почти.
Я зарываюсь носом в его шею и, вдохнув, прикрываю глаза.
Нет. Мне и правда хорошо.
И все же я надеялась, что Оксаны не будет, а я просто оставлю сумку с ее вещами администратору Наташе, но… нет. Подруга оказывается на рабочем месте. Она сидит на диване перед кофейным столиком и мрачно наблюдает, как мы с Ником вместе входим в студию. Его ладонь на моей спине сразу начинает неприятно жечь кожу, будто вызывает раздражение. Я чуть дергаюсь вперед, Оксана приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого просто громко вздыхает. Так что я молча ставлю на пол рядом с ней шопер с принтом тату-феста, куда скинула забытые наушники, зарядки, расческу и прочие мелочи, найденные в доме. Благодарности не жду, а краем глаза подсматриваю эскизы, над которыми она работает.
Узнаю их. Роксана уже второй год забивает мужика, который хочет расписать себя как полотно, но денег на все и сразу у него не хватает. Поэтому придумать, как скомпоновать очередные черепа спереди, чтобы это сочеталось с тем хаосом, который уже творится у него на спине, становится все сложнее: помню, как она сидела у нас на крыльце и страдала над очередным творением. Вот и сейчас на столе разложена целая куча фотографий тела Кокоса, а она держит в руках гелевую ручку.
– М-м, идешь на тусовку? – вдруг нарушает она тишину, обращаясь к Нику. Как будто меня здесь и нет. Как будто я не привезла ей вещи. – Ребята собираются… Ну ты слышал, наверное.
– Не, сегодня работа.
– Ага, ясно. – Она демонстративно опускает голову к снимкам, несколько секунд бездумно пялится на них, а затем просто сгребает в кучу, скидывает в альбом и вскакивает на ноги. – Ну, я побегу. Всем пока.
На меня, когда говорит это, не смотрит. Да уж. Ну сказала бы, что всем пока, кроме меня. Смелости не хватает? Хорошо хоть, подбирает шопер и не приходится уговаривать ее забрать вещи. Улыбается слегка смущенно Голицыну, который по-братски закидывает руку мне на плечо.
– Хей, детка, мы будем скучать. – Он подмигивает ей, и щеки Роксаны тут же вспыхивают краской.
Она сбегает с сумкой, а я недовольно смотрю на него.
– Что? – Ник приподнимает брови в ответ. Про нашу с Роксаной ссору я рассказала ему на прошлой неделе, когда ныла из-за Аполлонова, а он…
Мотаю в ответ головой. Вчера я обнаружила, что до Роксаны дошли мои старые сообщения, а значит, я уже не в блоке. Может, карты велели ей простить и отпустить? Надеюсь, что нет. Надеюсь, что она действительно переварила произошедшее и захотела поговорить со мной. Я все еще злюсь на нее, но на Голицына сейчас зла больше. Я же видела, что, пусть она и помирилась с Мишей, от слов Ника покраснела, как томат. И мне за нее снова больно, несмотря на мое раздражение и затихающий гнев. Она ведь начнет мечтать по щелчку пальцев, хотя Голицыну не нужна.
– Говори вслух. – Ник пихает меня в плечо, я сажусь на диван и, откинув голову на спинку, прикрываю глаза.
– Зачем ты каждый раз даешь ей надежду? Она на тебя запала, а ты ведь даже имени ее не помнишь.
– С чего ты взяла?
– Малыш? Детка? Олеся?
Голицын смеется и садится рядом.
– Ну ладно, раскусила. Тебе-то что? Я таких кисуль держу про запас. Мало ли, вечер скучным выдастся. На разок сойдет.
– Лучше отстань от нее. – Я угрожающе направляю на него указательный палец, точно смертельное оружие. – Вы одногруппники уже четыре года, коллеги в студии, ты про нее не знаешь ничего, а ей больно от твоих шуточек, понимаешь?
Он тотчас поднимает руки, будто сдается.
– Как скажешь, Санта-Анна. Мне проблемы не нужны, – и продолжает ржать надо мной. Дурень. Все ему по боку. А затем хватает альбом Оксаны, забытый на столе вместе с карандашом, и за пять минут делает набросок.
Меня.
И это даже почти мило. Но очень грустно. Девушка на его рисунке выглядит слишком печальной. Я морщу нос.
– Вот и я о том же. Пятница, а ты продолжаешь ныть. Может, отвезти тебя к ребятам? Я успею. Потусуешься с
