Одной рукой Андрей железной хваткой впивается в мою талию, второй удерживает за подбородок. Он аккуратно, почти невесомо гладит мою щеку большим пальцем, и эта наигранная нежность напоминает мне танец кобры перед броском. Я чувствую подвох и с нетерпением его жду. Поэтому, когда Аполлонов обводит контур моих губ, я смелею и наступаю первая. Делаю то, что подсказывают инстинкты и тело, – ловлю его. Палец. Ртом. Прикусываю и чуть втягиваю в себя. Со всей отчаянной дерзостью, которая никогда не была во мне очевидным качеством, но, справедливости ради, всегда имелась.
Я та девочка, что скромно стоит возле смельчаков у тарзанки, а потом, когда ей становится скучно, покупает билет на самый опасный спуск.
Та самая, кто сядет на безумные американские горки, когда все ждут, что она просто покатается в пруду на катамаране.
Та, которая, скорее попробует чистый ром, чем «винишко для девочек».
Я знаю это в себе – смелость и дерзость, которые могут вызывать недоумение у окружающих. И сейчас все во мне вопит, что делать нужно не то, чего ждут, а то, чего больше всего хочется. Поэтому я касаюсь кончиком языка чуть шершавой кожи и прохожусь вверх-вниз, ощущая солоноватый вкус и аромат кофе. Зрачки Андрея темнеют – по-моему, я на верном пути. С трудом сдерживаю безумную улыбку. Порой мне кажется, что он проверяет мои границы, хочет узнать, где именно я скажу «нет» или «стоп, хватит». Но пока мне не захотелось этого даже в теории.
Я не хочу останавливаться, когда мне так хорошо.
– Ты уверена, что такие игры по тебе? – шепчет он, и его рука перемещается на мою шею.
Пальцы ощутимо давят, перед глазами взрываются разноцветные мушки. Я не сопротивляюсь. Откидываю голову назад, полностью отдавая себя во власть этого безумного человека. Безумного, но уже не бездушного. Невозможно оставаться равнодушным, когда так горишь, а в его взгляде прямо-таки полыхает огонь. Я вижу, знаю, что ему не все равно, что бы ни утверждал он сам. Зачем врать, если все эмоции написаны на лице? Он меня хочет. До столкновения зубов. До крови на губах. До ожесточенной схватки языков. До упирающегося мне в бедро твердого стояка.
Он душит меня и воскрешает поцелуями. Самый яркий контраст – жестоких рук и влюбленных губ, которым я верю намного больше. Пусть говорит что угодно, они давно рассказали мне обо всем. Они были честны со мной еще там, в реке, у понтона.
Я, не сдерживаясь, стону и ерзаю. Трусь о его член через плотную ткань брюк. Мне нужно больше. Больше прикосновений, больше Аполлонова, больше адреналина в крови и терпкого запаха секса.
– Тише, – ругается он на меня и следом сам смеется в полный голос.
Его выдержка трещит по швам. Я это отчетливо осознаю, когда с резким толчком оказываюсь на ногах, спиной к нему.
Бумаги, тщательно разложенные по стопкам, летят на пол, потому что я, пытаясь лихорадочно найти опору, сношу все вокруг. Клавиатура, набросав в письме несколько лишних строк бессмысленных символов, оказывается перевернута. Идеально наточенные карандаши катятся в разные стороны и со стуком падают на паркет. Но педанту Аполлонову сейчас на это наплевать. Он с диким, почти яростным желанием сжимает мою грудь поверх блузки с широким воротником – такой удобной, чтобы просто стянуть ее, но которую Андрей, к сожалению, не торопится с меня снимать. Вместо этого он с остервенением лижет, кусает мою шею, оставляя на ней новые следы, хотя прошлые до конца еще не сошли.
Так нечестно. Он целует меня, а я его нет. Так что приходится приложить усилия, чтобы развернуться и оказаться лицом к нему. Его взгляд замирает на моем рте. Я облизываю вмиг высохшие губы, и это для Андрея как команда «фас» псу, рвущемуся с поводка. Он тут же сокращает между нами и без того малое расстояние и целует так, что кабинет на фоне и звуки из приемной растворяются вместе с мыслями «нельзя», «так не положено» и «мы на работе». Единственное, что важно, происходит сейчас. Между нами.
Как же я, оказывается, соскучилась по нему.
– Я соскучился…
Что?
Я не сразу понимаю, что звучит это не в моей голове. Аполлонов произносит эти слова наяву. Но додумать и посмаковать это блаженное чувство мне не дают. Через секунду дергается ручка и раздается стук в запертую дверь, а я тут же оказываюсь в другом углу кабинета рядом с фикусом. Испуганная, смущенная, с горящими щеками и, уверена, взъерошенным видом. Тяжело дышу, ноги подкашиваются, и приходится сесть на диван, чтобы быстро поправить блузку, юбку, волосы.
– Вы не слышали, Андрей на месте? – кричит куда-то в сторону Машенька и получает в ответ: «Вроде был».
Аполлонов, упершись кулаками в стол, качает головой и трясется от смеха. Неистово трет глаза, а его плечи продолжают вздрагивать от смеха. Это я его так веселю? Осмелев, показываю ему язык и, быстро оценив свой вид в стеклянной панели стеллажа с документами, сбегаю из кабинета. К счастью, Машенька уже отошла к кулеру и не видит мое раскрасневшееся лицо.
– Ань, Аполлонов на месте? – летит мне в спину.
– Ага! – кричу, даже не оборачиваясь.
