— Простите, Евдокия, неужели южный диалект настолько отличается от северного, что нужно переводить стихи с хантыйского на хантыйский?
— Сильно отличается. Мы даже, бывает, не понимаем южных хантов. А литературным языком у нас считается только южный диалект, его еще называют шурышкарским — есть такое село на юге. Ведь как было дело? В тридцатые годы первыми окончили Институт Севера в Ленинграде южные ханты, стали писать на родном языке, печататься — их диалект и признали литературным языком всего народа!
— И что, вы согласились перевести свои стихи на шурышкарский диалект? — спросил я, уже догадываясь, какой получу ответ.
— Костя, если бы я перевела свои стихи с приуральского диалекта на шурышкарский, их уже не смогли бы прочесть мои земляки! Все это я и сказала тому поэту, прямо в лицо, даже резко немного, как сейчас понимаю. Так и не опубликовалась…
— Евдокия, а что, если издать книжку ваших стихов? На приуральском диалекте? — Новая идея настолько захватила меня, что я вскочил и принялся ходить по кухне, рискуя разбудить спящих Майю и Колю. — По этим книжкам могли бы учить стихи дети в школах-интернатах, людям не пришлось бы переписывать полюбившиеся произведения…
— Костя, я давно мечтаю о книжке своих стихов, — вздохнула Евдокия. — Но на это нужны деньги, а главное, у приуральского диалекта нет своей письменности.
— Ну, деньги мы попробуем найти в Москве! Вообще издать книжку в мягкой обложке стоит не так дорого, как может показаться на первый взгляд. А письменность… Ведь ваши стихи читают, так? Значит, вполне можно взять за основу буквы южного диалекта, что-то изменить, может быть, добавить несколько новых букв, которые передадут звуки приуральского диалекта…
— Это очень большая работа! И ответственная. Если мы издадим книгу — первую книгу на северном диалекте, — то другие поэты и писатели моего народа будут воспринимать ее как эталон языка.
— Но это же здорово! — воскликнул я. — У вашего диалекта появится своя письменность, и у хантов будет целых два литературных языка! Не каждый народ может похвастаться таким богатством.
— Да, наверное, надо попробовать, — наконец согласилась Евдокия. — Мои собственные дочери не могут в школе учить стихи! Педагоги удивляются: стихи на родном хантыйском языке детям даются труднее, чем на русском! А все дело в разнице диалектов. Я показала учителям свои стихи, и сейчас их разучивают дети в нашей школе-интернате. Знаешь, Костя, ведь и в школе меня уже не раз просили издать книжку стихов для детей-хантов как учебное пособие…
— Значит, решено! — подвел я итог. — Я буду искать в Москве спонсора, а вы найдете специалистов — лингвистов, филологов, — которые помогут нам грамотно написать книжку на приуральском диалекте.
— И не только специалистов! Нужно еще поговорить со стариками, с бабушками, которые помнят чистый северный язык, знают красивые старинные обороты, пословицы…
— Верно! Евдокия, а ваши стихи не пробовали переводить на русский язык?
— Ну, кто же этим будет заниматься? — улыбнулась хозяйка. — Я сама, правда, пробовала что-то переводить, но стихи не получились — ни рифмы, ни размера. Так, перевод смысла, не больше…
— Евдокия, а можно мне попробовать? Правда, я совсем не знаю вашего языка, но если у вас есть подстрочники — это то, что вы сами уже перевели, — я постараюсь их обработать, чтобы получились стихи. И, если вам понравится, их можно будет напечатать, причем не только в местных газетах, но и в центральных! На русском языке читают и говорят сотни миллионов человек, и через вашу поэзию множество людей узнает о северных хантах, об их радостях и бедах…
— Хорошо, Костя, попробуй! — очень серьезно сказала Евдокия, и я заметил, как она взволнована. — Мне очень нравятся твои стихи, к тому же ты знаешь о жизни хантов не понаслышке. Сейчас я принесу свои записи…
Хозяйка вышла и вскоре вернулась с тоненькой тетрадкой, где аккуратным, почти школьным почерком были записаны ее стихи на русском языке: «Девушка ханты», «Авка мой пропал», «Переход через горы»… Я листал страницы в клеточку, и перед моими глазами вставала жизнь Евдокии: кочевки на Полярном Урале, встреча с любимым, рождение первой дочери, вечная смена времен года, сквозь которую тоненькой ниточкой тянутся караваны-аргиши оленеводов…
Я понял, что этой ночью заснуть мне не удастся. Забравшись в спальный мешок, я включил фонарик и принялся за работу. Перевод давался легко, рифмы получались образные, необычные, и я старался не упустить этот момент вдохновения, подаренный ночным разговором с Евдокией. По страницам полевого дневника летели строчки, буквы толкались, торопясь занять свое место, и в их суетливой беготне рождались стихи:
