Когда утром я открыл глаза, все уже сидели за столом. Поскольку спали мы на полу в кухне, разбудили меня, судя по всему, звон ложек и негромкий разговор. Я вылез из спальника, умылся и присоединился к своим друзьям.
Старшие девочки уже ушли в школу, и завтрак готовили Галя со Светой, которые учились во вторую смену. Катя и Даша с важным видом сидели возле отца, а Коля и Майя — на лавке возле окна.
— Петр, а где Евдокия? — спросил я хозяина. — Еще не проснулась?
— Она уже час как на работу ушла! — усмехнулся Петр. — Это ты так крепко спишь, что тебя можно было в этом твоем мешке в другую комнату отнести, а ты б и не проснулся!
— Ну, это только сегодня! — не согласился я. — Просто всю ночь стихи Евдокии переводил, вот и заснул только под утро.
— Да, Дуся рассказала о ваших планах. Ну, не знаю, не знаю… — покачал головой Петр. — Книгу напечатать — это ж какие деньги нужны!
— Ничего, найдем деньги! — твердо сказал я. — А кем, кстати, Евдокия работает?
— Народным депутатом! На общественных началах, правда. Это у вас в Москве депутаты жируют, а Дуся за свою работу денег не получает. Ни денег, ни льгот. Зато к ней каждый день ходят разные люди со своими проблемами: и ханты, и ненцы, и зыряне, да и русские. Вот и бегает она ко всяким чиновникам, все хочет людям помочь, правду ищет!
Петр говорил негромко, даже чуть равнодушно, словно намекая на то, что он не разделяет общественного рвения жены, относится к этим ее заботам как к некоему баловству. Но за напускным равнодушием я почувствовал, как Петр гордится Евдокией, как сильно он ее любит — со всеми ее странностями, стихами и бескорыстной депутатской работой.
После завтрака Катя и Даша с веселыми криками утащили Майю в свою комнату играть и рисовать, Коля отправился помогать Петру упаковывать в мешки рыбу на продажу, а я устроился за столом и продолжил переводить стихи.
Евдокия вернулась через час, раскрасневшаяся от мороза, явно взволнованная.
— Евдокия, что-то случилось? — спросил я, отрываясь от работы.
— Случилось… — вздохнула Евдокия. — Женщина-тундровичка приехала рожать в поселок. Родила, и тут выяснилось, что паспорт ее просрочен. И ей, представляешь, отказали в выплате пособия на ребенка! Говорят: поезжайте в город, заплатите штраф, получите новый паспорт, тогда и выплатим пособие! А куда она с новорожденным ребенком поедет? У кого в городе жить будет, пока ей паспорт оформят, на какие деньги?
— И что она, в тундру вернулась без пособия? — спросил я, не очень удивленный этой историей: несправедливости хватало и на Большой земле.
— Никуда я ее не отпустила! — голос Евдокии почти звенел. — Пошла к главе района, тот меня уже знает. Я ему говорю: так и так, надо паспорт быстро делать, не гонять женщину с малышом по инстанциям. Он, конечно, давай юлить: и нет полномочий у него, и все это долго оформлять… Тут я кулаком по столу как стукну! Говорю: пойду к председателю Госдумы, к Харючи, пойду к Неёлову, губернатору — тебе хуже будет!
Я с восхищением смотрел на Евдокию. Глаза ее горели, кулаки были сжаты, волосы выбились из-под платка. Такими я представлял себе героев тридцатых годов, первых депутатов райсоветов Крайнего Севера, искренне боровшихся за права людей. Но я даже предположить не мог, что народные избранники и в наши дни могут помочь простому человеку. У нас звание «депутат» стало почти ругательством, а здесь, в далеком поселке Аксарка, передо мной сидела женщина, которая добровольно, без всякого вознаграждения и депутатских льгот помогала своим землякам добиться справедливости.
«Вот с кого нашим депутатам надо брать пример!» — подумал я, глядя на Евдокию.
— Так что, выдали паспорт?
