— Это Воронки, здесь живут безоленные ненцы, — объяснил мне Петр, заглушив двигатель. — Бедно живут. Рыбачат, да рыбы-то нет, сам знаешь. После аварии на буровой по всей Нижней Оби рыбы не стало. Весной река начнет разливаться — так им даже каслать не на чем, чумы на себе будут перетаскивать…
Мы подъехали поближе, остановив снегоход у кучи нарубленного ивняка, служившего ненцам топливом. Стойбище состояло из пяти небольших чумов, представляющих собой жалкое зрелище: рваные шкуры покрышек были кое-как залатаны кусками старого брезента и полиэтиленом, многих жердей явно не хватало.
Залаяли собаки, нам навстречу выбежали дети в потрепанных малицах. Подняли головы мужчины, занятые вырезанием заготовок для нарт — единственной оставшейся возможностью заработать.
К нам подошел высокий ненец средних лет, с темной щеткой усов над четко очерченным волевым подбородком.
— Здорово, Петр! — пожал он руку моему спутнику. — Что, опять за рыбой едешь?
— Нет, Хасава, в этот раз не за рыбой! — ответил Петр и поведал ненцу о цели нашего путешествия. Пока Петр рассказывал, нас окружила толпа людей: мужчин, женщин, стариков, — которые внимательно слушали, согласно кивали.
— А это кто с тобой? — спросил Хасава, показав на меня.
— Это наш друг Костя, он письмо в Москву повезет! — представил меня Петр. — Ну что, подпишете?
Я протянул ненцу бланк письма президенту. Тот покрутил бумагу и со вздохом вернул мне.
— У нас здесь почти никто читать не умеет. Ты бы, Костя, прочел нам вслух, что в твоем письме.
Я обвел взглядом собравшихся людей: грязные, залатанные малицы, уставшие, отчаявшиеся лица, потухшие глаза. Эти люди уже не верили, что жизнь может измениться, они уже смирились с судьбой…
Жалость и одновременно разгорающееся в груди чувство протеста охватили меня, и, встав на нарту, я начал читать письмо президенту: «Отчаявшись добиться справедливости у руководителей местной власти, мы решили обратиться к Вам…»
Я читал в полной тишине, только ветер свистел между ножками нарты, и голос разносился над тундрой, над протоками Оби: «…Скважины в Обской губе и водоохранной зоне рек и озер приводят к отравлению водоемов и массовой гибели рыбы… Семьи рыбаков голодают и не могут вести достойное существование… Компенсации не выплачиваются в полном объеме…»
Я откинул меховой капюшон, ветер трепал края малицы, вырывал из рук лист бумаги, покрытый непонятными для местных ненцев значками:
«…В регионе отсутствуют условия для реализации продукции оленеводства и рыболовства, многие семьи живут натуральным хозяйством, не имея возможности купить даже самые необходимые вещи. Мясо и шкуры оленей предприятия принимают у местных жителей за ничтожно маленькие суммы. Запрет на свободную реализацию рыбы не позволяет коренным жителям зарабатывать своим трудом…»
Наверное, со времен установления советской власти тундра не слышала такого. «Мандалада началась…» — вспомнил я слова Семена Сэротэтто.
Когда я закончил читать, из толпы вышел молодой парень.
— Я в школе учился. Грамоту знаю! — не без гордости посмотрев на остальных, сказал юноша. — Давай за всех имена и фамилии напишу, а люди только подписи поставят!
Я согласно кивнул, парень устроился на сиденье разобранного «бурана» и начал аккуратно выводить на листе ненецкие фамилии: «Неркаги, Пуйко, Окотэтто…»
— Ну, где подписывать? — хмуро спросил Хасава.
— Вот твоя фамилия, здесь и подпиши! — кончиком карандаша указал нужную графу наш «писарь», как про себя я окрестил юношу.
Хасава взял карандаш и напротив своего имени нарисовал странную закорючку. Вслед за ним к «писарю» подходили другие ненцы и ставили рядом со своими фамилиями столь же замысловатые значки.
— Что они там рисуют, Петр? — тихо спросил я ханта, стараясь скрыть беспокойство по поводу испорченного, на мой взгляд, бланка письма.
— Это тамги. Родовые знаки. Как у тебя подпись! — спокойно ответил Петр. — По-другому они все равно подписать не смогут, так что не переживай!
— Да, пожалуй, такого необычного письма президент еще не получал! — покачал я головой.
Я смотрел, как рядом с фамилиями, аккуратно написанными почти каллиграфическим «школьным» почерком, возникают древние родовые тамги, и все сильнее ощущал глубину пропасти, которая отделяет этих безоленных ненцев от жителей крупных городов.
«Смогут ли вообще в Москве понять их проблемы? Ведь многие в столице даже не знают, что на свете существуют такие народы, как ненцы и ханты, в несчастьях которых отчасти виноваты и жители Москвы, беззаботно живущие за счет ямальских нефти и газа, добываемых такой ценой…»
