Я ещё несколько секунд смотрю на захлопнувшуюся дверь, словно надеясь, что она снова распахнётся, но этого не происходит. Воздух в комнате словно уплотняется, обволакивая меня тишиной и непривычным покоем. Снова оглядываю покои, пытаясь уловить хоть малейшее несоответствие, какое-нибудь свидетельство обмана или подвоха, но всё, что окружает меня, совершенно аутентично и лишено фальши. Создается стойкое ощущение, что этот уголок древности всегда существовал глубоко под землёй, ожидая момента, когда его обнаружит очередной заблудший путник.
Подойдя к массивному шкафу, я осторожно открываю створки. Петли тихо и протяжно скрипят, издавая звук, похожий на вздох утомленного жизнью старика. Внутри аккуратными стопками сложены полотенца, комплекты одежды и даже какое-то нижнее бельё, которое я поспешно отодвигаю в сторону, чувствуя себя неуютно от осознания того, насколько тщательно здесь продуманы даже мелочи. Качество ткани безупречное, цвета приглушённые и благородные, словно подобранные для особы королевских кровей. Впрочем, без лишней скромности я таковой и являюсь. Хотелось бы еще и соответствующего отношения к моей благородной персоне.
Горько усмехнувшись своим мыслям, я беру с полки полотенце и простое платье светло-голубого цвета, удивительно мягкое на ощупь. Целую вечность не носила ничего подобного, успев привыкнуть к грубой форме, тяжелой военной амуниции и броне. Затем я нерешительно направляюсь в ванную комнату, дверь в которую оказывается замаскирована плотной тканевой драпировкой у дальней стены. Внутри царит тот же странный контраст. В строгом порядке расставлены кованые подсвечники, источником мерцающего света в которых служат электрические лампочки. Античная просторная чаша из натурального камня на мраморной столешнице. Искусно состаренная бронзовая фурнитура и в то же время идеально отрегулированные современные смесители, встроенные так, чтобы не выбиваться из общей концепции стиля.
Перешагнув порог душевой кабины, моюсь тщательно и долго, стараясь не задеть повязку на плече, и при этом пытаюсь стереть не только кровь и грязь, но и нечто гораздо менее осязаемое – навязчивое ощущение нереальности происходящего, страх, отчаяние и чувство полной беспомощности.
Подняв голову, я смотрю на своё отражение в небольшом зеркале, заключённом в раму из состаренного серебра. Мокрые пряди волос прилипли к вискам и шее, в зеркале – отражение глаз с уставшим загнанным взглядом.
– Держись, детка, – тихо шепчу я. – Ты же чертов «ключ», а дверей здесь хренова куча. Надо только отыскать правильную. Вот только с чего начать…
С досадой поморщившись, я осторожно отодвигаю край ткани на плече, решив осмотреть рану. Пальцы немного дрожат, но я быстро справляюсь с повязкой и в недоумении замираю. Вместо глубокого пулевого ранения – на коже едва заметный заживший рубец, светлый и тонкий, будто шраму несколько месяцев, а не максимум пара дней.
Как такое возможно?
Я лихорадочно перебираю в памяти события с момента пробуждения в поезде. С тех пор рана не причиняла серьёзной боли, скорее лёгкий дискомфорт, на который я в суете перестала обращать внимание. И вот теперь эта странная, почти мистическая регенерация ставит меня в тупик. Такое ускоренное выздоровление не могло произойти без вмешательства извне, без действия какой-то чуждой силы.
Моё сердце пропускает удар.
Неужели это М-вирус? Тот самый, который по логике событий должен был начать разрушать меня изнутри? Однако я совершенно не чувствую себя больной или зараженной. Наоборот, силы возвращаются ко мне с неожиданной быстротой.
Пальцы невольно тянутся к старому, давно зажившему шраму на животе, напоминающему о нападении мутантов на катер и… гибели Эрика. Чёткие детали того дня так и не вернулись до конца. Отец убеждал меня, что мой разум просто стёр самые ужасные моменты, пытаясь защититься. Я верила ему. Хотела верить. Но теперь… теперь в голове всплывают тревожные сны, странные видения, в которых не было никаких мутантов. Только голоса, лица и силуэты, мелькающие в дымке забвения, знакомые и одновременно чужие.
После того трагичного дня многое в моей жизни переменилось, если, конечно, я могу полагаться на собственные воспоминания восьмилетней давности. Что-то же из них должно быть правдой… Например, странные регулярные медицинские осмотры, во время которых у меня брали кровь, а родители и медики не считали нужным объяснять мне, для чего это делается.
Еще один подозрительный момент – перед моей отправкой на Полигон, мама в категоричной форме запретила мне рассказывать кому-либо, что я была на том катере. Зачем убежать меня что-то скрывать, если можно было просто избавиться от воспоминаний. Или все далеко не так просто и однозначно?
Я застываю перед зеркалом, почти не ощущая себя в пространстве. Пальцы непроизвольно гладят рваный белесый шрам на животе, и мое сознание уносится вслед за вспыхнувшим воспоминанием.
