В вагоне холодно и душно одновременно, воздух тяжёлый, с едва ощутимым металлическим запахом. Моё внимание привлекают две закрытые капсулы, расположенные чуть дальше остальных. За мутным стеклом различимы силуэты неподвижных человеческих тел. С каждым шагом моё сердце стучит всё сильнее, мерзкое предчувствие нарастает. Что бы я там ни обнаружил, мне это явно не понравится, если не сказать хуже.
Остановившись перед одним из контейнеров, я всматриваюсь внутрь, ощущая, как кровь стремительно отливает от лица. Лежащая внутри девушка выглядит до ужаса знакомой. Её лицо искажено болью, застывшей навечно в последнем мгновении её жизни. Но я узнаю её. Три месяца назад, во время ритуала Пламени Памяти, Аристей забрал из Астерлиона пятерых девушек и в течение недели примерно столько же из других городов. Иначе как жертвоприношением назвать это отвратительное действо язык не поворачивается. Несмотря на предпринятые мной многочисленные попытки остановить ежегодный «отбор» жителей анклавов, договориться с Аристеем так и не удалось.
– Селена, – сипло выдыхаю я, чувствуя, как горло сжимает спазм.
– Это младшая сестра моей жены, – приблизившись, глухо произносит один из бойцов-астерлионцев. Его лицо становится серым от горя, в глазах полыхает неприкрытая ярость.
– Соболезную, Анвар, – склонив голову, я кладу руку на окаменевшее плечо солдата. – Мы отомстим. За каждую из них.
Второй астерлионец, до сих пор стоявший молча рядом, медленно поднимает на меня тяжёлый взгляд. В нём нет ни скорби, ни обвинения. Лишь пустота и усталость человека, который готов признать своё поражение.
– Каким образом, командир? – спрашивает он тусклым, лишенным жизни голосом. – Мы не выберемся из этого подземелья живыми, а наши города и семьи вскоре уничтожат орды мутантов. Мы проиграли эту войну. Шаманы ошиблись в своих предсказаниях… Белый вождь – всего лишь миф для поддержания веры и крепости духа.
Я внимательно всматриваюсь в усталые черты, слишком хорошо понимая, что сейчас чувствует этот солдат. Ещё недавно я первый согласился бы с его словами. Но сейчас, в этот тяжёлый момент отчаяния, я впервые готов признать то, что так долго отрицал. Это необходимо не только им, но и мне самому.
– Победить можно только того, кто уже сдался, Рамир, – произношу я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. – Шаманы не обещали нам лёгкой победы. Но если Белый вождь – это символ надежды, значит, он не миф и не легенда. Он – это мы все. Это наш выбор продолжать бороться, несмотря ни на что.
Анвар медленно кивает, тяжело выдохнув, его взгляд наполняется твёрдой решимостью несмотря на то, что в глубине глаз все ещё тлеет глубокая скорбь.
– Я не стремился стать частью пророчества, – говорю достаточно громко, чтобы меня услышали все присутствующие. – И если шаманы увидели во мне того, кто способен привести нас к победе, значит, моя задача – оправдать эту веру. Я не отступлю, пока у нас остаётся хоть малейший шанс изменить будущее, за которое уже отдано столько жизней. У каждого из нас есть семьи, есть близкие, которые надеются, что мы вернемся домой. В Астерлионе меня ждут жена и мои сыновья, и я готов пойти на всё, чтобы защитить их, защитить вас и вернуть нам всем свободу, которую мы заслужили.
– Мы с тобой, Белый вождь, – негромко произносит Рамир, распрямляя плечи. Его голос звучит уверенно и смело, без малейшей нотки сомнения. – Мы пойдём за тобой до конца.
– Что еще за Белый вождь? Час от часу не легче, – бубнит себе под нос Эванс, осторожно подходя ко второй капсуле и заглядывая внутрь.
Я бы на его месте тоже покрутил пальцем у виска. Бойцам Полигона не свойственна вера в мистику и пророчества. Они признают только холодный расчет, дисциплину и проверенную временем отвагу. Религия для них – это слабость, нечто чуждое, мешающее принимать ясные и быстрые решения в бою. Но сейчас я не в том положении, чтобы отвергать помощь, даже если она приходит в форме древних пророчеств. Особенно теперь, когда всё, во что я верил раньше, оказалось под вопросом.
«Это они еще не знают, что Улей уничтожен», – мрачно думаю про себя, ощущая, как неприятный холодок пробегает по спине. Я и сам отказываюсь верить в это до конца, цепляясь за возможность ошибки, за малейшую вероятность того, что информация ложна. Но факты – упрямая вещь, и реальность жестоко давит на плечи. Что остаётся в таком случае? Только вера в чудо и надежда на расчётливый ум отца. За них я и держусь, даже если в глазах таких, как Эванс, я выгляжу глупцом или отчаявшимся фанатиком.
– Вторая девушка тоже мертва, – голос лейтенанта звучит отрешённо и безразлично. Я понимаю, что таким образом он пытается эмоционально отгородиться от увиденного. – Что, чёрт побери, с ними произошло?
Элина Грант молчит несколько секунд, явно не сразу решаясь озвучить свои гипотезы, а они у нее наверняка есть. Собравшись с мыслями, она поочередно указывает на экраны встроенных в капсулу медицинских терминалов, на которых мигают строки данных, подсвеченные тревожными красными индикаторами:
