— Возможно, позже.
— Хорошо, — кивнула Снеженика.
— Пойдём. — Яр сделал шаг, и всё поплыло. Пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть.
Погань.
— Ты слишком ослаб. — Снеженика нырнула под его руку. — Держись крепче, я перенесу тебя в замок.
Ледорез нахмурился.
— А тебе под силу?
Супружница украдкой обернулась на гроб, где так и остались лежать ключи-артефакты.
— Думаю… да, — сказала она, обхватила его за талию, коротко крикнула что-то на языке Последних, и мир взорвался искрами.
Лютень не соврал: пир удался на славу. Терпкие вина, пиво и сладкий мёд, кабанятина и оленина, зажаренные до хрустящей корочки каплуны, свежая форель, разделанная тонкими, чуть подсоленными пластами, кровяная колбаса, сало с чесноком, орехи, спелые ягоды, маринованные грибы… Чего только не было!
Бахамут упражнялся в красноречии, выкрикивая здравницу за здравницей, Лютень и Когтеслав пели дуэтом, Марий то и дело подпевал (хотя всё больше обнюхивал вяленую камбалу), маленькая Хавроша без удержу лопала сладости, запивая брусничным морсом, Благомысл и Гордея наворожили целый сонм разноцветных чародейских огоньков, заставили их плясать, и порядком подросший Барсик тут же принялся гонять светляков по чертогу…
Яромир и Снеженика уединились в самый разгар веселья.
Господарская опочивальня располагалась в особом крыле — проникнуть туда тайком да без спросу не смогла бы даже вездесущая Люсинка. Кровать впечатляла размерами, свечи мерцали, огонь в очаге уютно потрескивал, а над вместительной лоханью поднимался пар.
Яр хмыкнул. Предусмотрительно!
— Ты наколдовала всё это пока мы пировали? — вопросил, вскинув бровь.
— Нет, что ты, — мотнула головой супружница. — Пока шли.
Вот же!..
На другие расспросы Яромир тратить времени не стал. Успеется. А сейчас…
— Иди-ка сюда. — Он сгрёб жену в охапку. Вжал в стену. Впился в губы. Как они добрались до кровати, он бы не вспомнил даже под пытками.
Когда Яр обоснулся среди ночи, Снеженика стояла у раскрытого окна. Босая. Голая. К луне лицом, к Яромиру… спиной. Скользнул Яр взглядом по этой спине, по манящим ямочкам на крестце и сочным ягодицам, и понял: на сегодня с женой он ещё не закончил.
Тихонько выбрался из кровати, подошёл ближе, поцеловал в плечо, в шею, развернул, и…
… почерневший, изъеденный червями лик вперился в него безумным взглядом пустых глазниц, ощерился безгубым ртом.
Захлебнувшись криком, Яромир сел на постели. Насквозь потный, ошалелый и потерянный. Задышал рвано, жадно, часто.
— Тише. — Ладонь опустилась на плечо, и его передёрнуло: кошмар не отпускал. — Тише. Это я. — Прикосновение губ к разгорячённой коже. Знакомый запах. Голос. — Я…
Яр шумно выдохнул. Притянул Снеженику к себе, крепко обнял и уткнулся носом в грудь.
— Ты сильно истощён, — прошептала она. — Душа так и кровит.
Яромир не стал спорить. Высвободился из объятий, прошлёпал босыми ногами к столу и налил себе воды. Выпил. Налил снова, отошёл к окну и сделал вид, что любуются острыми верхушками елей.
Снеженика молчала. Он тоже молчал. Но всё время молчать не получится. Яр отчётливо это понимал, а потому решил не затягивать.
— Я не всё тебе рассказал, — проговорил, не отводя взгляда от посеребрённых луной холмовых просторов. — О своих скитаниях.
Ответом послужила тишина: Снеженика терпеливо ждала, когда он наконец решится. Это было непросто…
Яромир отставил кубок и вцепился в подоконник так, что пальцы побелели. Понурился. Слова подобрать не получалось.
— Я… делал вещи, которыми нельзя гордиться, — наконец выдавил он.
Не говоря ни слова, Снеженика подошла к нему и прильнула сзади. Легче от этого не стало: к горлу подкатил ком.
— Я убивал, — продолжил Яр, давясь фразами. — Калечил. Насиловал. Сношался, как животное, на потеху богатеев. Я…
— Я знаю тебя, Яромир Ледорез, — прошептала Снеженика. — Ты никогда не причинишь зла ради забавы. У тебя доброе сердце и чистая, хоть и измученная, душа. Ты долго носил в себе Пагубу. Ты был одержим тёмной силой, лишился памяти, попал в рабство, но теперь… Теперь всё в прошлом. Ты здесь. Со мной.
— И ты примешь меня, после всего… — Яромир сглотнул. — Простишь?
— А ты меня? — Она развернула его к себе. Заглянула в глаза.
— Давно простил. — Яр поцеловал её так нежно, как только мог, и крепко обнял. Вот бы никогда не отпускать! На сердце потеплело и сделалось легко, будто камень с души свалился.
Всё-таки прав был старина Бахамут: сила людей — в прощении…
Однако имелся ещё один важный вопрос, который требовал безотлагательного решения.
— Снеженика… — Яр чуть отстранился и взял в руки холодные ладошки жены. Выждал. Поймал взгляд. Собрался с духом и спросил: — Скажи честно, ты — дракон?
— Хорош, Яр, завязывай. — Марий уселся на стол прямо перед его носом. — Всё не так и плохо.
Яромир зыркнул на него исподлобья и хлебнул терпкой браги из бурдюка. Полумесяц, как водится, понял его без слов.
— Подумаешь, дракон! — протянул он. — У всех свои недостатки. Я, к примеру, мёртвый. А Когтеслав Долгоусович так вообще — кот!
