– Мой дзед, Эмілька, быў цудоўным паляўнічым. Адным з тых, хто тады, сто дваццаць год назад, забіў Ваўкалака. Не глядзі, што ў мяне вопыту няма. Апавяданьні яго я ўсё жыцьцё слухаў, на вус матаў. Ведаў, што аднойчы спатрэбіцца.
Улучив минутку, я расспросила деда Кастуся подробнее о том, что именно рассказывал ему дед, но многого не узнала. Дед Кастусь говорил только, что волколак тогда много людей убил, облаву на него трижды устраивали, и только после того, как помогла Хранительница, с ним было покончено.
– Как? Как она помогла? – спросила я.
– Хіба ж хто ведае? Гэта вашыя справы, Эмілька. Калі Агата табе нічога не пакінула, то адкуль ж я ведаю? Але будзь побач, можа й ты спатрэбішся, і Вера, і Пятровіч.
Увы, Агата мне ничего не оставила. Не знаю, знала ли она сама, чем тогда помогала ее бабушка (тетя?) охотникам. Но перечисленные имена дали мне понять, что охотники осознают: волк (к заявлению о волколаке все, кто был не из Востровки, отнеслись скептически) будет агрессивен, может кого-то ранить. Я огляделась по сторонам, ища глазами Ивана, он ведь тоже врач, более того, единственный квалифицированный врач среди нас, но его не было. Он ушел домой еще днем и вечером не приходил.
Пока охотники заканчивали приготовления, я заметила, как о чем-то спорят в стороне Вера и Кирилл. Когда подошла к ним, оба затихли, но смотрели друг на друга недовольно. Признаться, я еще ни разу не видела, чтобы они ссорились, а потому не могла не спросить, что произошло.
Кирилл не ответил, только воинственно сложил руки на груди, а Вера тяжело вздохнула:
– Тоже хочет в облаве участвовать. А я не пускаю.
– Мне уже двадцать два, – заявил Кирилл. – Не век же мне за твою юбку держаться!
– Да причем тут юбка? – всплеснула руками Вера. – Ты не охотник, Кирилл! Ты только мешать будешь! А если пострадаешь?
– Твоя мама права, – вынуждена была признать я. – Это ведь не обычная охота. Что, если на самом деле не на волка там охотятся? Волколак – тоже нечисть. И даже я не знаю, как на облаву отреагируют его сородичи. Что, если они встанут на его защиту? Все, кто уходит сейчас в лес, – я бросила взгляд на толпу мужчин, – могут не вернуться.
– И что? – вздернул подбородок Кирилл. – Теперь мне надо трусливо спрятаться?
– Это не трусость. Это здравый смысл. Каждый должен заниматься тем, что умеет, уже хотя бы для того, чтобы не мешать другим. Более того, возможно, мне придется тоже уйти в лес. Кто тогда защитит Юльку при необходимости? Как я уже говорила, нечисть может встать на защиту волколака, и, если я буду в лесу, дома должен остаться кто-то, на кого я могу положиться.
– Мамка остается, – буркнул Кирилл, но уже не так недовольно. Кажется, возможная необходимость защищать Юльку заставила его пересмотреть приоритеты.
Охотники ушли в лес, а мы остались. Вера и тетя Аня хлопотали на кухне, поскольку жены многих из тех, кто отправился на охоту, остались у нас ждать мужей. Периодически заходили другие соседи, и всех их нужно было накормить и напоить, так уж заведено в деревнях, а мне не хотелось менять устои.
Мы же с Юлькой не могли усидеть на месте, все время были на улице, прислушивались к звукам со стороны леса, но ни разу до нас не донесся ни один выстрел.
Время близилось к полуночи, над лесом взошел пухлый уже серп месяца, зажглись миллионы звезд, застрекотали в траве цикады. А я чувствовала, что меня почти физически тянет в лес. Будто я должна быть там, помогать, как помогала когда-то Агния. Чем помочь, как, я не знала, но веревка, связывающая меня с болотом, становилась все короче. В конце концов я сдала Юльку на руки Кириллу и направилась в сторону леса, не слушая возражений сестры.
Когда ярко светящиеся окна Большого дома скрылись за деревьями, я почувствовала еще кое-что: лесная и болотная нечисть была недовольна. Пусть существа пока не вставали на защиту волколака, но им не нравилось, что по их территории ночью ходит толпа вооруженных людей, они были недовольны тем, что нарушают их покой. Они терпели грибников и ягодников, позволяли охотиться одному-двум охотникам, но сейчас на их территории было слишком много чужаков.
Со всех сторон до меня доносился их шепот: «Чужжжие, убериииии». Если перестать прислушиваться, то голоса их сливались друг с другом, превращались в обычные лесные звуки: шелест листьев, стрекот цикад, журчание ручья, но, если напрячь слух, можно различить слова. Наверное, правильно напрягать слух могла только я, другим людям это было недоступно, но они, как и я в первые дни, до того, как подписала контракт с Паном Брынзой, кожей чувствовали что-то необычное.
И я не знала, что делать. Не знала, как помочь тем, кто бродит в темноте, рискует своей жизнью, защищая нас от того, от кого должна была защищать я.
