– Эмилия, с вами все хорошо?
Оклик Ивана вернул меня в реальность. И в реальности этой я все еще стояла в его дворе, держась за калитку. Хорошо хоть не упала, как тогда, на кладбище. Объяснить обморок никак не смогла бы.
– Да, все хорошо, – заверила я, оборачиваясь.
И обернувшись, вдруг поняла, что у Ивана определенно есть сходство с Яном Коханским, врачом, в которого когда-то была влюблена моя Леона. У него были такие же светлые волосы, черты лица теперь казались мне схожими, как и синие глаза, и широкие плечи, и в целом фигура. Кажется, раньше Леона просто боялась смотреть на своего Яна, бросала лишь короткие взгляды, вот я и не могла как следует его разглядеть, уловить сходство. А теперь смогла.
Может ли статься так, что Иван – родственник того Яна? Черт, я ведь даже не знаю фамилию своего соседа! Но спрашивать сейчас не стану, слишком будет подозрительно. Может быть, Ян был его прадедом? Ведь уже понятно, что Леона умрет через несколько месяцев после тех событий, что я только что видела, а значит, выйти замуж за Яна не сможет. Уж родить ему наследника точно. Но о смерти Яна я пока никаких сведений не находила, наверняка он вернулся в Петербург, женился и у него были дети. Или же не вернулся? Может быть, все-таки переехал в здешний город, как и говорил Леоне, продолжил практику своего отца. Ведь не зря я увидела момент, когда он говорит об этом. Чем глубже я погружалась в воспоминания Леоны, тем больше понимала, что не просто так вижу те или иные эпизоды из ее жизни. Все это определенно имеет смысл, только я пока не понимаю какой.
Может, Ян даже рассказывал своим детям что-то о событиях в усадьбе Вышинских. Если Иван в самом деле потомок Яна Коханского, то я не верю в то, что он купил Желтый дом случайно. Нет, прадед наверняка что-то говорил. Не ему, конечно, а своим детям, а те своим.
Иван знает, что в его доме есть комната с цепями и люком в полу. Знает, но не сказал мне. Уверена, что специально. Почему? Ищет что-то? Определенно, некая тайна есть и у моего соседа. Он, как и я, что-то здесь вынюхивает. Только если до сего момента я была уверена, что лишь у меня есть на это право, то теперь подумала, что, возможно, такое право есть и у него.
Торопливо скользнув за калитку, я добралась до машины, села в салон и зачем-то заблокировала двери. Не знаю почему. Увиденное в воспоминаниях Леоны выбило меня из колеи, а сходство Ивана с Яном Коханским совсем запутало.
Я, как и Леона сто двадцать лет назад, была уверена, что если в семье Вышинских уже был такой ребенок, как Олег, то его вполне могли держать на цепи. Теперь, видя Юльку, я понимаю, что уродство ног никак не влияет на умственные способности, но тогда Вышинские могли этого не знать. Едва ли они воспитывали больного ребенка так же, как его здоровых братьев и сестер, обучали грамоте. Скорее всего, прятали от глаз людских, а потому он запросто мог казаться глупее и недоразвитее сиблингов, что заставляло родителей сомневаться в его умственных способностях. А ему хотелось играть с остальными, хотелось ласки родителей, и, не получив этого, он мог стать агрессивным. А уж после того, как его заперли в темной комнате, как посадили на цепи, вернуться к нормальной жизни шансов у него не осталось.
Мне вдруг захотелось крепко-крепко обнять Юльку, порадоваться тому, что она родилась на сто лет позже, что ее ждала другая жизнь. Богатое воображение легко могло нарисовать ее такой, каким был пока неизвестный мне прадед: грязной, оборванной, озлобленной, наверняка голодной. Сидящей на цепи в темной комнате, не видевшей солнечного света много лет, возможно, даже не мывшейся много лет, разучившейся разговаривать. Моя Юлька, моя рыжеволосая хохотушка, смущающая парней одним взмахом длинных ресниц, моя правая рука, моя единственная сестра.
Я сделала глубокий вдох, понимая, что сейчас разрыдаюсь.
Так, Эмилия, отбросить фантазию. У Юльки все хорошо, она сыта, одета, любима, уже может стоять, возможно, скоро научится ходить.
Значит, того несчастного тоже можно было вылечить.
