Этот совет понравился королю Франции, и он охотно бы ему последовал. Поэтому он велел послать вестовых в отряды разных сеньоров и просить, чтобы они приказали отвести свои знамена назад, ибо англичане уже стоят впереди в боевом строю, и он желает расположиться прямо тут, в поле, до следующего утра. Средь сеньоров было хорошо известно о приказе короля, но никто из них не желал возвращаться раньше передовых отрядов. А те, кто выдвинулся вперед, тоже не хотели повернуть назад раньше других. Это казалось им позорным, коль скоро они уже зашли так далеко. Поэтому они спокойно замерли на месте. Остальные же, кто был позади, непрестанно ехали вперед, поскольку хотели быть наравне с другими, если не дальше. Можно не сомневаться, что всё это происходило из-за гордыни и зависти. А поскольку Бог и удача не терпят эти два порока, всем добрым латникам стало нечего там делать.
Итак, совету отважного рыцаря не последовали и королевский приказ не исполнили. Это было безумием, ибо ничего хорошего не выйдет, если не повиноваться своему государю.
Там было столько великих сеньоров, баронов и рыцарей, что их перечисление заставило бы подивиться. Каждый действовал с оглядкой на других, желая добыть себе больше почета. Это, как говорят, доброе воинское соперничество, но только действовать при этом нужно с умом.
Между тем начальник генуэзских арбалетчиков[764] неуклонно вел свой отряд вперед, пока не оказался перед англичанами. Тогда генуэзцы остановились и, взяв свои арбалеты с боезапасом, приготовились к битве. Примерно в час вечерни разразилась гроза с великим громом и молнией. Хлынул бурный ливень с очень мощными порывами ветра, и хлестал он французам в лицо, а англичанам — в спину.
Когда начальник арбалетчиков построил генуэзцев для стрельбы, они стали очень громко вопить и горланить. Англичане же хранили полное спокойствие и, чтобы напугать генуэзцев, разрядили несколько пушек, которые были в их войске.
После того, как буря стихла, начальник арбалетчиков велел, чтобы бидали и генуэзцы прошли еще дальше, двигаясь впереди всех ратей, дабы стрелять в англичан и расстроить их ряды, как это обычно делается. Они подступили к англичанам столь близко, что между ними завязалась сильная перестрелка, но английские лучники довольно быстро одержали в ней верх. Тогда многие бидали и генуэзцы обратились бы в бегство, если бы могли. Однако латники в отрядах великих сеньоров столь горячо стремились отличиться в битве с врагом, что не заботились о взаимодействии, порядке и строе[765]. Наступая совершенно беспорядочно, смешанной кучей, латники зажали генуэзцев между собой и англичанами, так что они уже не могли бежать. И падали слабые кони, наталкиваясь на них, а сильные кони падали, спотыкаясь о слабых, уже упавших. Те же, кто наступал следом, не постарались избежать этой давки, и потому падали, натыкаясь на тех, кто не мог подняться.
В то же время английские лучники стреляли в тех, кто был спереди и с боков, столь густо и часто, что кони, чуя в себе их стрелы с зазубринами, вытворяли диковины[766]. Одни не желали идти вперед, другие вставали на дыбы, многие сильно брыкались, иные, вопреки воле своих седоков, поворачивались задом к противнику из-за стрел, которые чувствовали в себе, а те, что уже почуяли смерть, валились наземь.
I-Тогда английские ратники, стоявшие в пешем строю,-II[767] бросались вперед и рыскали средь этих сеньоров и их людей, которые не могли помочь ни своим лошадям, ни себе самим. Держа наготове кинжалы, топоры и короткие боевые рогатины, крепкие и прочные, англичане убивали людей легко и беспрепятственно, не прилагая большого труда и не встречая сопротивления, ибо французы были беспомощны и не могли друг друга выручить. Это было несчастье, доселе невиданное — чтобы столько добрых людей погибло без боя!
Это великое для французов бедствие продолжалось, таким образом, до самой ночи, пока темнота не разделила противников. Ведь когда началась битва, уже сгущались сумерки. В тот день ни сам король, ни кто-либо из его знамени не смог вступить в сражение. Не сделал этого и никто из ополчений добрых городов Франции. Один лишь I-сир де Нуайе, рыцарь старый, весьма почтенный и храбрый-II[768], заехал с орифламмой, главным королевским знаменем, столь далеко вперед, что там и остался[769].
