Уладив свои дела, мессир Готье де Мони прибыл в Либурн к находившемуся там графу Дерби и сообщил, что желает проехать через Францию до самого Кале, дабы повидать своего государя-короля, его сына принца Уэльского, а также других сеньоров и рыцарей Англии. Граф Дерби довольно легко дал на это согласие и написал письма для короля, а мессир Готье де Мони взялся доставить их по назначению. Уже в скором времени он собрался в путь и покинул пределы Аквитании всего лишь сам-двадцатый, как и говорилось в охранной грамоте. Он проехал через Аженэ и Лимузен, предъявляя грамоту во всех местечках и добрых городах, стоявших на пути его следования. Из почтения к герцогу Нормандскому его всюду пропускали, и доехал он без каких-либо задержек до самого города Орлеана.
По прибытии в Орлеан рыцарь остановился со своими людьми на отдых в одной гостинице. При этом он распорядился об обеде и ужине и велел перековать своих лошадей, дабы выехать следующим днем. Ему молчаливо позволили воспользоваться всеми удобствами, а поутру, когда рыцарь отслушал мессу, к нему явился бальи Орлеана и, от имени короля Франции, взял его под стражу. Мессир Готье де Мони сразу предъявил свою охранную грамоту, думая, что его отпустят, но этого не случилось. Бальи сказал, что ему строжайше приказано доставить мессира Готье в Париж. Сопротивление, уговоры, ссылки на грамоту и любые иные попытки освободиться не принесли бы никакой пользы, поскольку бальи действовал не по своей воле. Проявляя крайнюю обходительность, он доставил мессира Готье и его людей в Париж под большим военным конвоем. По прибытии в город, людей и лошадей мессира Готье разместили на постоялом дворе, а самого рыцаря заключили в темнице Шатле. Ему отвели там довольно приличную комнату, оставив при нём двух или трех его слуг, чтобы они обеспечивали рыцаря всем необходимым.
Когда к герцогу Нормандскому пришли сведения о том, что мессир Готье де Мони, которому он дал охранную грамоту с ручательством безопасности, терпит неудобства и огорчения, будучи арестован и помещен в темницу Шатле, куда обычно сажают воров, то был он жестоко рассержен. Явившись к королю, своему отцу, герцог спросил, почему рыцаря задержали, несмотря на то, что он выдал охранную грамоту за печатью для него и всех его спутников. Ведь мессир Готье вёл себя в пути благопристойно и всюду хорошо платил, — никто на него не жаловался!
Король Франции, смертельно ненавидевший рыцаря за его великие подвиги, сказал в ответ своему сыну:
«Жан, я действительно велел взять его под стражу. Пока я жив, вы не можете располагать во Франции столь большой властью, чтобы выдавать и скреплять печатью охранные грамоты для моих противников. Но коль скоро вы на это дерзнули, я велю повесить его за шею, в назидание остальным». — «Монсеньор, — ответил герцог, — если вы прикажете это сделать, я больше никогда, до конца своей жизни, не стану воевать за Францию против англичан и постараюсь отвратить от этого всех, кого только можно! И велю я повесить столько ваших советников, которые из зависти вредят рыцарю, что для всех остальных это тоже послужит уроком!»
Затем, полный негодования, герцог Нормандский покинул покой короля, своего отца, и целых 15 дней воздерживался от того, чтобы ходить к нему. Король же иногда говорил, что повесит рыцаря, вызывая тем самым великие пересуды в Париже. По субботам, три или четыре раза на день, возле Шатле собиралась большая толпа, и бежали по городу слух и молва:
«Сегодня Готье де Мони повесят! Пойдем посмотрим!»
Благородный рыцарь чувствовал себя в темнице Шатле весьма неуютно, ибо знал, что король Франции жесток и суров до лютости, а его совет — неразумен. Когда на него находили мысли об этом, он испытывал великую сердечную тоску. Поэтому каждый день он приказывал петь перед ним мессы в Шатле и раздавать милостыню серебром — по шесть экю Филиппа[1074] в день. Бедные люди молились за него и, из любви к деньгам, очень хотели, чтобы он оставался в Шатле как можно дольше.
Один кузен мессира Готье, рыцарь Эно и Камбрези, которого звали мессир Мансар д’Эн[1075], как только узнал о его аресте, сразу явился в Париж и стал горячо просить за него герцога Нормандского. Герцог благосклонно внимал таким просьбам, ибо в те дни участь пленника тревожила его сердце больше всего на свете. И говорил он твердо всем, кто хлопотал за названного рыцаря:
