– Я сужу по характеру Ворона, – защищался я, когда все до одного ополчились на меня. – Есть ящик, и есть Душечка. А еще есть чертовски дорогой корабль, который он зачем-то построил. Убираясь отсюда, Ворон оставил следы. И он это знал. Так зачем, проплыв несколько сотен миль, ставить судно в гавань, если знаешь, что на тебя ведется охота? Зачем оставлять в живых Шеда, который может рассказать об ограблении Катакомб? И видят боги, я никогда не поверю, что Ворон бросил Душечку на произвол судьбы. Да ни на одну минуту он не оставил бы ее без опеки. Обязательно бы пристроил, и вы все прекрасно это понимаете. – Мои доводы даже для меня звучали слишком натянуто. Я смахивал на священника, пытающегося навязать свою религию. – Аса сказал, что они просто оставили девчонку возле какой-то таверны. Не сомневайтесь, у Ворона был план. Спорим, если вы отправитесь на юг, то не найдете и следа Душечки? И если корабль все еще там, то ящика на борту нет.
– Да при чем тут этот ящик?! – взорвался Одноглазый.
Я пропустил вопрос мимо ушей.
– По-моему, у тебя слишком буйное воображение, Костоправ, – сказал Капитан. – С другой стороны, Ворон достаточно хитер, чтобы выкинуть что-нибудь подобное. Как только у меня появится возможность выпихнуть тебя отсюда, ты отправишься туда и все проверишь.
– Если Ворон настолько хитер, то Взятые, наверное, тоже достаточно коварны, чтобы предпринять что-то против нас?
– Появится проблема – будем ее решать. – Капитан повернулся к Одноглазому. – Я хочу, чтобы вы с Гоблином воздержались от ваших игр. Это понятно? Еще один-два фокуса – и у Взятых проснется любопытство. Костоправ, не упусти этого Асу. Ты, наверное, захочешь, чтобы он показал тебе место, где умер Ворон. Я возвращаюсь. Эльмо, давай-ка проедемся немного вместе…
Небольшое личное дело. Готов поклясться, что оно имеет прямое отношение к моей подозрительности в отношении Взятых. Со временем так привыкаешь к человеку, что практически читаешь его мысли.
После прибытия Капитана многое изменилось. Солдаты взбодрились, влияние Эльмо возросло, в то время как мое явно уменьшилось. Ушли расхлябанность и панибратство. Повторять распоряжения уже не приходилось.
Прибавилось беготни, тогда как спать удавалось урывками. Ни один из нас и двух часов не действовал сам по себе, без связи с остальными. А Эльмо находил поводы рассылать людей подальше от Черепицы, туда, где Взятым было бы непросто их отыскать. Аса стал моим подопечным.
Напряжение крепло. Мы были как стайка цыплят, готовых броситься врассыпную при виде лисы, забравшейся в курятник. Я пытался одолеть нервозность, приводя в порядок Анналы. До этого долгое время не вел подробных записей, ограничивался лишь короткими заметками.
Когда же нервы угрожали лопнуть, я поднимался на гору, чтобы посмотреть на Черный замок.
Я намеренно шел на риск, как ребенок, который забирается на дерево и выползает на самый конец ветки, рискуя сорваться. Чем ближе подходил к замку, тем сильнее сосредоточивался. На расстоянии в две сотни ярдов все другие мысли уже просто исчезали. Ледяной ужас и чувство смертельной опасности пробирали до самых костей. На этой дистанции я до самых пяток проникался пониманием того, что это значит – дать тени Властелина нависнуть над миром. И догадывался, что испытывает Госпожа, когда думает о возможном возвращении своего мужа. Все мысли гаснут, притупляются эмоции, их сменяет глухое отчаяние.
В каком-то смысле Черный замок был не просто воротами, из которых мог выйти величайший злодей. Он был конкретным воплощением метафорического понятия зла, натуральным его символом. Схожее воздействие производит на человека вид огромного собора. Как и собор, замок был не просто зданием.
Я смотрел на обсидиановые стены и чудовищные украшения; я вспоминал рассказы Шеда. При этом невозможно было не рыться в помойной яме собственной души в поисках добродетелей, которые человек сохраняет на протяжении всей своей взрослой жизни. Если угодно, этот замок был нравственным ориентиром. Для тех, у кого есть голова на плечах и кто вообще способен что-либо чувствовать.
Иногда Одноглазый, Гоблин, Эльмо или кто-нибудь еще составляли мне компанию. И ни один из них не уходил оттуда спокойным. Они могли топтаться рядом со мной, говорить банальности об архитектуре или важно рассуждать о значении замка для Черного Отряда. А в это время там, внутри, постоянно что-то происходило, менялось.
Я не верю в абсолютное зло. Об этом неверии я многократно упоминал в Анналах, оно отразилось на всех записях, внесенных туда мною в качестве хрониста. Я верю, что есть наша сторона и есть чужая. Какая из них добрая и какая злая, будет решать тот, кто выживет, когда все кончится.
