На следующее утро шведский посол на торжественной аудиенции просил руки
Александры Павловны для Густава. Одновременно было официально объявлено о
расторжении мекленбургской помолвки.
229 Письмо это сохранилось, благодаря аккуратности Марии Федоровны, собственноручно снимавшей копии
со своей переписки с Екатериной. АВПРИ, ф. «Внутренние коллежские дела», оп.2/8а, д.34, стр.273об.-275,
опубликовано в IX томе журнала «Русская старина
5
Русским и шведским полномочным, занимавшимся составлением брачных
документов, было приказано завершить их подготовку к 11 сентября. Собственно,
документов этих было два: союзный трактат и брачный договор. Тексты их подготовила
Коллегия иностранных дел.
9 сентября, около 12 часов, к боковому входу в Зимний дворец подкатила
одноместная раззолоченная карета, запряженная шестью белыми лошадьми. На запятках
стояли два гайдука в голубых епанчах и венгерках со шнурками, на широких бляхах,
украшавших их высокие картузы с перьями, был выбит графский герб с девизом «Ни жар,
ни хлад не изменяют». Из кареты, опершись на руку лакея, вышел среднего роста
худощавый старик лет шестидесяти. Он был одет во французский кафтан, из-под которого
виднелась свеженакрахмаленная рубашка, панталоны с гульфиком, на ногах — черные
плисовые сапоги, на голове — пудреный парик по старинной моде. Это был вице-канцлер Иван
Андреевич Остерман, сын знаменитого петровского дипломата.
За Остерманом в четырехместной восьмистекольчатой карете явился Безбородко.
Сначала в открытой дверце кареты показалась толстая нога с полуспущенным белым чулком,
а за ней, сияя бриллиантами на пуговицах кафтана и эфесе шпаги, — и вся тучная фигура
обер-гофмейстера и директора почтового ведомства. Пыхтя и отдуваясь, Безбородко подтянул
панталоны, оглядываясь вокруг со своей привычной приятной улыбкой. Его одутловатое лицо
с прямым носом и широким, всегда чуть приоткрытым ртом имело выражение добродушное и
веселое. Под широким коротким лбом прятались небольшие, но светящиеся умом глаза.
Походка Безбородко была неуклюжей, казалось, он еле передвигает ноги, однако по лестнице
на антресоли, где располагались покои князя Платона Александровича, взлетел на удивление
легко.
В кабинете его встретил хозяин — тщательно одетый и подтянутый молодой
человек тридцати лет. Если бы не выражение усталой пресыщенности, застывшее в его
выразительных глазах, Зубов имел бы сходство с вельможей двора Людовика XVI.
Из-за плеча Зубова выступила импозантная фигура графа Аркадия Ивановича
Моркова, члена Коллегии иностранных дел и доверенного сотрудника князя. Одетый с
французской щеголеватостью, Морков обладал гибкими и лукавыми манерами, которые
усвоил за долгие годы дипломатической службы.
В ожидании шведских представителей устроились в креслах. Зубов по праву
хозяина дома сел на обитый штофом диван, оставив место по правую руку для главного
уполномоченного шведов — барона Рейтергольма.
В списке русских полномочных князь Платон Александрович занимал третье, после
Остермана и Безбородко, место. Это, однако, никак не отражало роли, которую в конце
царствования Екатерины играл он при дворе. Пользуясь неограниченной доверенностью
императрицы, Зубов после смерти Потемкина прибрал к рукам и внешние, и внутренние дела.
Влияние его далеко превышало кредит, которым пользовался при жизни светлейший. В 1796
году, на шестой год своего «случая», Зубов отправлял тринадцать государственных
должностей, среди них — шеф кавалергардского корпуса, генерал-адъютант, генерал-
фельцехмейстер, екатеринославский и таврический генерал-губернатор, начальник
Черноморского флота. Ему были пожалованы ордена Св. Георгия и Владимира I степени,
богатые имения в Литве и Курляндии, а также в польских землях, отошедших к России по
второму и третьему разделу.
