«Автопортрет» Пселла — не искажение, а идеализация, и как всякое самоизображение он нуждается в корректировке и уточнениях. На роль первого ученого и ритора империи Пселл претендует с полным правом и основанием. Если бы все ученые и философские трактаты писателя были собраны и изданы вместе, они составили бы несколько объемистых томов. Пселл — ученый и философ средневекового типа, который считал себя вправе вторгаться в самые различные области человеческого и «божественного» знания. Среди его произведений — трактаты по философии и демонологии, медицине и военному делу, богословию.и грамматике, мифологии и физике. Взятые вместе, они представляют собой настоящую энциклопедию византийской учености. Пселл — философ средневекового типа и по характеру своего научного метода. Он свято убежден в примате теоретического книжного знания над опытом и ответ на любой вопрос готов искать и находить в рукописях древних мудрецов и «отцов церкви». Эта святая вера в непререкаемость философских истин (в средневековом, конечно, смысле слова) не раз давала современным ученым возможность иронизировать над поразительным самомнением писателя. Вот два примера подобного отсутствия скромности в «Хронографии». У постели умирающего Исаака Комнина Пселл вступает в спор с медиком царя о характере болезни и нисколько не сомневается в своем праве ставить диагнозы и предсказывать ход болезни. С не меньшей легкостью Пселл, который наверняка не участвовал ни в одном сражении и, по собственному признанию, с трудом взбирался на коня, восхищает испытанного полководца Романа IV Диогена своими познаниями в тактике.
Как истинный средневековый философ Пселл без разбора «берет свое добро» в трудах античных мыслителей и христианских теологов, и ряд его сочинений превращается в удручающие современного читателя компиляции. Вряд ли, однако, справедливо столь уничижительно характеризовать все ученые произведения писателя. Они заслуживают подробного и внимательного анализа. По мнению П. Иоанну, например, Пселл — создатель оригинальной метафизической системы[5], а Бенакис видит в писателе вдумчивого и оригинального комментатора и критика «Физики» Аристотеля[6]. Пселл неоднократно заверяет всех, а в первую очередь себя самого, в приверженности к христианской науке, но на деле обращается к языческой античной образованности гораздо чаще, чем к богословию, и создает своеобразный синтез, сплав того и другого, который давал основание современникам обвинять писателя в чрезмерной и предосудительной приверженности к античности и пренебрежении христианскими догмами, а ученым XX в. считать Пселла то интеллектуальным язычником, то благочестивым христианским философом[7].
Около 80 дошедших до нас ораторских произведений Пселла по объему превосходят собой всю риторическую продукцию Византии X-XI вв. Среди его речей цветистые и абсолютно бессодержательные панегирики, построенные по всем правилам античного красноречия, и ораторские сочинения, отличающиеся искренностью чувств и содержащие интересный (еще очень мало использованный учеными!) исторический материал. Если бы Пселл вообще ничего не писал, кроме речей, его риторика обеспечила бы ему заметное место в византийской литературе.
Ученая и ораторская деятельность писателя не только в представлении Пселла, но и на деле теснейшим образом связана с его политической карьерой. Большинство ученых и философских трактатов писателя — своеобразные «императорские университеты», сочинения, написанные по заказу и предназначенные для обучения и воспитания царей, главным образом Михаила VII; почти все речи были составлены к торжественным случаям и произнесены во время дворцовых церемоний. Таким образом, идеал ученого, оратора и государственного мужа находит воплощение в образе самого писателя.
Если роль Пселла — ученого и философа вызывает весьма разноречивые оценки современных исследователей, то его политическая карьера подвергается обычно безусловному и строгому осуждению. Даже самые благорасположенные к Пселлу ученые считают своим долгом выразить сожаление, что столь выдающийся эрудит и ритор занялся деятельностью, для него не подходящей, и посвящал себя политике, от которой ему следовало бы держаться подальше и которая ему ничего, кроме дурной славы у потомков, не принесла. Мнение это так утвердилось в специальных и общих трудах по византийской истории, что уже давно принимается за аксиому и не подвергается никакому обсуждению. Попробуем разобраться в причинах и истоках его прочно утвердившейся дурной репутации.
