От голоса я вздрагиваю: за шуршанием мусорного мешка я не услышала шагов. Я киваю, потряхиваю банкой, прежде чем бросить ее в мешок. Передо мной не та девушка, которую я видела в прошлый раз, эта в очках и с длинными волосами. Ей жаль, что Аманда решила не возвращаться, но сейчас многие продолжают учиться из дома. Я не знаю, что ей ответить, поэтому продолжаю вяло кивать. А вообще, она понимает Аманду в том, что она уехала. Я кидаю в мешок корку. «У нас раздельный сбор мусора», – замечает она. Ну конечно, у нас тоже, я просто отвлеклась. Я возвращаюсь к банкам.
– Это я была с ней в тот вечер, – говорит она.
– В какой вечер?
– Когда на нее напали.
Девушка подходит немного ближе, «В» из белого золота блестит на шее, верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Тем вечером наверху шумели, поэтому она готовилась к экзамену в наушниках и не слышала звонков в дверь. Аманда пыталась звонить в другие двери, но никто не открывал. Может, никого не было, а может, просто не хотели. В конце концов, было уже поздно: Аманда возвращалась с концерта. Так она осталась одна на улице, на морозе, раненая.
– На час, может, побольше. Она время от времени возвращалась и снова звонила, но я услышала, только когда сняла наушники.
Девушка заметила кровь, пришла в ужас, но Аманде не стала ничего говорить, чтобы не напугать еще больше. Она одолжила ей телефон и пошла заниматься дальше: до экзамена оставалось несколько часов.
– Но Аманда твердила, что с ней все в порядке.
Она утверждает, что Аманде в целом повезло. «В чем?» – спрашиваю я. В том, что ее просто ограбили, а не что-то еще. «Что ты такое говоришь?!» – едва не выкрикиваю я, но осекаюсь и молчу. Она права, с моей дочерью могли сделать и что похуже.
Ее взгляд падает на чашки и раскрытую коробку от сливового пирога на тумбочке.
– После этого Аманда изменилась. Перестала есть со мной и остальными.
Она выходила из комнаты только на занятия, потом и на них появляться перестала. «Конечно, дома ей лучше». Я не отвечаю, чтобы не врать.
Я должна понять состояние своей дочери, ее гложет не только это. Но все началось здесь: видимо, город оказался слишком жесток для нее. Меня охватывает искушение довериться этой девушке, рассказать ей об Аманде, о том, что с ней сейчас происходит. Но зачем это нужно, когда я даже не знаю ее имени. Под этим «В» на кулоне может скрываться Валерия, Валентина или Вероника. Она не представилась; возможно, Аманда говорила мне, как ее зовут, но я не запомнила. Я смотрю на нее: она ничем не может нам помочь.
– Если вам что-то потребуется, я тут. Кстати, меня зовут Виола.
Аманда могла бы пойти сюда в тот вечер. Надо просто повернуть направо и пройти сто метров по улице. Разумеется, она знала этот бар, она ходила мимо него к метро «Лоди ТИББ». Хозяйка бара, китаянка, очень милая, она бы приютила Аманду, помогла ей. «Во сколько вы закрываетесь?» – спрашиваю я у официанта, пока тот ставит мой завтрак на столик. «В десять, синьора». Слишком рано.
Я без удовольствия пробую пенку капучино. Как я сразу не поняла, что ей плохо? Где я была, пока она, напуганная, ждала под дверью на морозе? Такая судьба у матерей: с какого-то момента они больше не могут защитить своих детей.
Ее звонок застал меня врасплох: я дремала перед телевизором, от испуга уронила пульт. Я все еще лежала на диване, телевизор работал. Я убавила звук, пыталась успокоить ее. А на следующее утро я не поехала
к ней.
– Ты не спала, – говорит Дарио, садясь напротив.
Он быстро меня нашел, я отправила ему местоположение бара. Кивок в знак приветствия издалека, все та же знакомая горная походка.
Этой ночью я не сомкнула глаз, лежа в постели, где еще недавно спала Аманда. Простыни помнят ее сбивчивое дыхание и то, как она ворочалась с боку на бок в этой чужой комнате. К тому же я убралась в ее комнате, а ей это никогда не нравилось. Ее бессонница той ночи и бог знает скольких еще ночей заразила меня. Я проглотила, даже не взглянув на срок годности, найденный на тумбочке мелатонин, но так и не уснула.
– Что, заметно? А я ведь даже накрасилась, – показываю я на свои подведенные глаза.
В последний раз я видела его дома в день рождения дочери. Он принес подарок, но Аманда повела себя грубо, не стала открывать пакет с новым планшетом, бросила его на стул. Зато позволила Дарио поцеловать себя на прощание.
Дарио заказывает кофе и ругает сам себя: еще только девять, а это уже вторая чашка. Первую он выпил по пути на автостраде.
– Здесь жарче, – замечает он. Я словно вижу его с ускорением: он сидит на стуле, но ощущение такое, что вот-вот встанет и уйдет. Я спрашиваю его о работе. Он только что стал директором крупного филиала и рассказывает об этом с заметным удовольствием.
– Значит, оно того стоило, – говорю я.
– Что?
– Я о переезде в Турин.
Второй вопрос, который я собиралась задать, теряет смысл. Я хотела спросить, нет ли у него возможности сблизиться с дочерью. Географически. А может, и со мной тоже. Но от этого вопроса я отказалась.
Он хочет знать, как выглядела комната нашей дочери. Там был беспорядок. Из соседок я видела только одну.
