– Она что-нибудь говорила об Аманде?
Что в Милане она не была счастлива. И что, возможно, ей не нравилось то, что она изучала.
– И ты ничего не замечала?
– А ты почему не замечал?
Аманда же приезжала ко мне на каникулы.
– Меня там не было, – защищается он.
Значит, его там не было, а я должна была понять что-то из ее молчания? Повисает пауза. Затем Дарио спрашивает:
– Это моя вина?
Я пожимаю плечами. Не могу ответить ни да ни нет. Я не умею делить вину. К тому же я не знаю, зависят ли все еще решения Аманды от нас. В какой-то момент мы теряем контроль над жизнью детей. Они идут своей дорогой, на нас смотрят презрительно.
Когда ее отец уехал в Турин, это она сказала мне, что мы расстанемся. «Он тебя бросил, а ты даже не заметила» – так она тогда сказала. Она не ошиблась. В выходные мы с ним подолгу разговаривали по телефону, иногда нам было весело, он передразнивал своих коллег, мы смеялись. Он никогда не пользовался видеозвонками, я слышала только голос, не видела его квартиру. Он был далеко, но оставался частью меня. Я молча страдала, что он не рядом. Он еще несколько раз приезжал домой, но их было немного.
В первые месяцы пребывания в Милане Аманда ездила на поезде навестить отца, но ничего не рассказала мне ни о нем, ни о его жизни в городе. Она говорила только о ресторанах, где они ели аньолотти[12] и вителло тоннато[13]. С тех пор они не встречались.
Вчера вечером я, как и она, заказала себе пиццу через «Глово» и съела ее за столом дочери в ее комнате. Она уже была порезана на куски, я доставала из коробки один за другим и медленно жевала.
Я не злюсь на Аманду, я переживаю за нее. И Дарио тоже, это видно. Он вздыхает, пока пьет кофе, потом оплачивает счет, и за мой завтрак тоже. Мы пешком идем к дому: он оставил машину рядом. Поднимаясь на четвертый этаж, мы молча обмениваемся взглядами и тут же опускаем их. Я собрала все вещи, которые нам предстоит вынести. Кое-что выбросила. Например, презервативы, которые я нашла в нижнем ящике тумбочки. Я открыла упаковку: из восемнадцати штук не хватало пяти. Кто-то был с ней здесь, в постели, на односпальной кровати. Тайная жизнь детей. Мы знаем, что она есть, но не готовы ее касаться. В наших головах – там, взаперти – они навсегда остаются бесполыми ангелами. Пол неизвестен, будто они еще не родились и никогда не родятся.
Вчера вечером Виола дала мне коробку для книг. Дарио достает один учебник, вертит в руках, смотрит на глянцевую обложку.
– Книги новые. Аманда вообще сдавала экзамены?
Поначалу я думаю ответить «да». Она рассказывала, что сдавала. «А ты проверяла?» – настаивает он. Как я могу что-то проверять? Она совершеннолетняя. К тому же она решила, что уходит из университета.
– Это еще не точно. Мы можем найти ей жилье в более безопасном районе.
Узнаю его упрямство, но с Амандой это не сработает. Он настроился на то, что дочь получит диплом, и не хочет сдаваться. Он не знает, насколько своевольной она стала.
Мы еле втискиваемся в лифт со всеми сумками и коробкой книг. Безнадежная тоска накрывает нас обоих. Третий этаж, второй, первый, нулевой. Дарио копошится в багажнике, укладывает вещи так, чтобы ничего не падало во время поездки. Мы возвращаемся в комнату проверить, не забыли ли чего. Комната пуста, ни единого следа жизни Аманды. К приходу сотрудницы агентства ключи уже ждут ее на столе, она осматривается по сторонам: в комнате чисто, все в порядке. Она проверяет, не сломаны ли дверцы шкафа, не заедает ли жалюзи. Мы проводим в комнате еще несколько минут, потом я стучу в дверь Виолы. «Передавайте привет Аманде, – говорит она. – Я ей писала несколько раз, но она не ответила».
Я желаю ей удачи, показываю, что держу за нее пальцы. Она надеется получить диплом в октябре. В мире еще никогда не было столько учащихся людей.
Мы уезжаем, после въезда на автостраду Дарио снова заговаривает:
– Я тоже в ближайшее время заеду за последними вещами. Как-нибудь в субботу. Освобожу тебе шкаф.
– Значит, все решено окончательно?
Он пожимает плечами. Говорит, что все уже случилось, ничего нового не происходит. Так и есть, но мы еще никогда не называли вслух то, что уже случилось. Я чувствую себя слабой.
– Твои свитеры мне не мешают.
Он знает, но они пригодятся ему в Турине. Я не нахожу, что сказать умного, чтобы удержать его от окончательного разрыва. Да и поздно уже, он начинает меня упрекать. Точнее, это даже не упрек: для упрека его голос слишком безразличен.
– Ты даже ни разу не приехала посмотреть, как я живу.
– Я работаю, – напомнила я ему.
– Работаешь на себя, – замечает он. – И можешь себе позволить продлить выходные на денек. Ты обещала приехать. Но даже этого сделать не попыталась.
Поначалу он каждую неделю ждал, что я приеду. Вдруг мне понравится город, и я соглашусь переехать вместе с Амандой. Потом постепенно привык быть один.
Он больше не скучает по мне. Я смотрю на него опустошенно, даже не пытаюсь защищать себя.
– Ты больше привязана к отцу, чем ко мне. Никуда ты от него не уедешь.
Я напоминаю, что я единственная его дочь, а отец стар и болен. Помогать ему – мой моральный долг.
