Он никогда не любил музыку и смотрит на меня скептически, будто он видел серебряную табличку, которую нам вручили. Я тоже смотрю на него и эту его подростковую футболку, которую Рубина назвала бы классной, застань она его в таком виде. Наверное, ему ее продали в том же магазине, где и брюки карго. А меня эта надпись даже злит. Потому что отец никогда ничего слышать не хотел о море, настолько, что отказался поехать с мамой, когда врач посоветовал ей для здоровья костей как следует прогреться на пляже. «Давай попробуем, – просила она. – Нам же не обязательно там раздеваться». – «Тебе что, в деревне солнца не хватает?» – ответил он. А потом остеопороз сломал ей позвоночник. Мой отец никогда не бороздил никаких просторов, кроме своей же земли.
Пациентка пришла взбудораженная, извинялась, бормотала, что никак не могла обогнать трактор. Она поздоровалась и с моим отцом: они иногда пересекаются в питомнике растений. Она покупает цветы в горшках, он – саженцы помидоров. «Я поживаю, как и положено старику», – говорит он ей, чтобы услышать ответ, что он еще совсем молод. Отец встает, собирается уходить, но у двери останавливается:
– Выслушай Освальдо, узнай, что ему нужно.
– Если Освальдо нужно поговорить со мной, он знает, где меня найти, – отвечаю я и поворачиваюсь к нему спиной. Синьора ложится на кушетку, и я начинаю разминать ее мышцы. Они стали такими жесткими вокруг больного места. Первым делом я берусь за лопатку. Слова отца снова догоняют меня: Освальдо, Аманда, копающая картошку, Волчий Клык.
Я не верю, что сегодня кто-то может заинтересоваться кемпингом. Разве что приезжие, которые ничего не знают о произошедшем. Они не знают, что в лесу все еще бродят духи двух девушек. Иногда я представляю, как они ходят по ночам, не находя покоя, по тропе до Круглого камня. На долгие месяцы их голоса, разнесенные ветром, оборвали сон жителей долины. Все беды этого места начались с того дня, и эту рану невозможно залечить. Дорогу надолго завалило оползнем, Волчий Клык исчез из туристических путеводителей, никто больше не гулял по тем тропам. Кто знает, почему Аманда вернулась туда.
– Полегче, пожалуйста, – просит пациентка.
Парень, сидящий напротив меня, склонился над блокнотом в клетку и выводит в нем какие-то цифры и символы. Я узнаю удлиненную S – значок интеграла; не самое приятное воспоминание из пятого класса лицея. Он задевает меня ногой, извиняется, я спрашиваю, правильно ли поняла, что он изучает математику. Мне больно видеть его таким увлеченным этими формулами, мне больно за Аманду. Вечерами она так же склонялась над тетрадью и с таким же упоением решала задачи, заданные профессором Ферри, в прошлом, которое теперь кажется невероятно далеким.
Поезд не такой, как тогда: я еду в совсем другом настроении. В тот раз я провожала ее во взрослую жизнь. Я знала, что буду скучать, но надежда на ее успешное будущее тогда оказалась сильнее ожидавшей меня тоски по дочери. Сегодня я еду забирать остатки ее вещей из Милана. Мы с Дарио поговорили по телефону и решили, что продолжать оплачивать жилье бессмысленно. Сама она ехать отказалась наотрез, сказала, что ни на миг туда не вернется. «Раз тебе так надо, езжай и сама забери. Там и осталась какая-то ерунда». Лето выжгло долину за окном, а два года назад она была такой зеленой.
Агентство торопится вернуть ключи от комнаты, чтобы снова сдать ее. «Следующий, пожалуйста! Комната для одного, четыреста евро в месяц». Аманда в этой бесконечной текучке – такая же статистка, как все остальные.
Я хотела учиться в медицинском, но это было слишком долго и слишком дорого для моих родителей. Я не настаивала, решила довольствоваться тремя годами обучения физиотерапии и полюбила свою работу. Я открыла свой кабинет в лизинг и сбежала из деревни от своего отца. Мне не пришлось фасовать куриные грудки на птицефабрике. Теперь я лечу некоторых ее работниц: их руки не выдерживают влажного холода морозильников. А чем будет заниматься Аманда?
Парень опускает маску, жует бутерброд, сметает с интегралов падающие крошки.
В квартире тихо: в это время никого нет дома. В комнате темно, жалюзи опущены; я открываю окно, комната наполняется не столько светом, сколько мутным уличным воздухом. Беспорядок и незаправленная кровать меня не удивляют: Аманда спешила уехать, пока город не закрыли. На полу кучей свалена обувь, где-то в ней, далеко друг от друга, валяные шерстяные тапочки, которые я ей дарила. Зато книги ровно выставлены на полке. На столе ни одной. Сомневаюсь, что дочь занималась здесь, в комнате. Вместо книг на столе коробки из-под пиццы с засохшими корками, хлебные шарики, которые любит скатывать Аманда, пустые банки. В шкафу вещей почти не осталось. «Все вынесите и уберитесь», – сказала сотрудница агентства по телефону. Я нахожу все необходимое для уборки в кладовке и приступаю.
– Вы мама Аманды?
