Акилле ведет всех за собой, время от времени поднимает палку, размахивает ею в воздухе. Он забыл про больное бедро или на самом деле не так уж оно и болело? Я иду за ним на расстоянии. Проем в заборе становится все шире, табличка «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ» падает на землю. Первые овцы, которые доходят досюда, втаптывают ее в землю, стадо под всеобщие рукоплескания растекается по траве. Я узнаю кого-то из деревни и Итальянского альпийского клуба. Не хватает только Освальдо и моего отца. Я боюсь этих людей: если я продам свой участок, все они ополчатся на меня. Одна голова поворачивается – будто огонь полыхает в толпе. Солнечные лучи сияют в волосах моей дочери. На мгновение Аманда улыбается так, что зубы видно, как давно я не видела этой ее улыбки. В тех заглавных «А» было что-то знакомое. Может, она сама это написала и повесила растяжку на ворота кемпинга.
Кроме Акилле, с Чаранго после случившегося почти никто не разговаривал. Мой отец не искал с ним встреч, но, когда они сталкивались случайно, останавливался поздороваться и отпустить пару шуток о засухе или слишком низкой цене на ягнят. А когда Освальдо был рядом, просто кивал.
Суд снял с Чаранго обвинение в пособничестве, он не укрывал того парня. Но оправдательный приговор спас его только от тюрьмы. Его признал невиновным судья в зале суда, но не те, кто ждал снаружи.
Мой отец всегда защищал его. Твердил: «Это не он сделал. Почему он должен расплачиваться за чужие грехи?»
Тем летом после убийства пастухи начали собираться компанией, планировать, как отправятся к «Кампо Императоре»[15] на традиционный праздник овцы. Они сидели за столиками возле «Домика», Чаранго никто не приглашал. Акилле как-то раз сказал, что они к нему несправедливы, нельзя отталкивать того, кто каждый год занимает первое место. Стоило Освальдо услышать это имя, как его лицо вспыхнуло. В те месяцы Дораличе еще не выходила из своей комнаты.
– Если он будет участвовать, я не буду, – Освальдо с громким стуком вскочил со стула.
Рядом стоял отец, он дернул его за руку. Он часто вставал между ними, иногда колебался, встать на сторону одного или другого. Но в конечном итоге Освальдо в его сердце всегда побеждал.
Чаранго отходил от загона все реже. Ел один сыр и дикие фрукты, пил из родников. Его семья смирилась. Жена хотела, чтобы он заезжал домой хотя бы по субботам, но подготовленная для него чистая одежда лежала на комоде неделями. Те, кто натыкался на него в буковой роще, пугались его вида, Чаранго понемногу терял человеческий облик.
Настало следующее лето, за ним еще одно, как-то раз июньским утром отец поднялся к загону. Он застал Чаранго стоящим на коленях возле лошади. «Что же ты, Молния?» – бормотал он, гладя ее своими кривыми пальцами. Он проводил по старому шраму от медвежьей лапы на ее морде. Живот Молнии раздуло, желтая пена застыла у рта, над ним кружили взбесившиеся мухи. В тот день у Чаранго не осталось друзей. Когда мой отец наклонился и прикоснулся к Молнии, она была еще теплая. Они вместе с Чаранго вырыли яму рядом с этим огромным телом. Копать под палящим солнцем пришлось несколько часов, лопата и мотыга успели затупиться о камни. От горя Чаранго совсем обессилел. Чтобы опустить тело в яму, потребовались два рычага: отец с Чаранго взяли в руки по деревянному шесту. Чаранго плакал, когда они закапывали Молнию.
– Она так долго была с тобой, отпусти ее, – сказал отец.
Он не мог поверить, что Чаранго способен на эти слезы, намочившие ему бороду.
Несколько месяцев после похорон Молнии они не виделись. Другие пастухи тоже не пересекались с ним на пастбищах, загон Чаранго стоял выше всех. В конце октября отец поднялся к нему сказать, что один знакомый продает хорошую вьючную лошадь. Вдруг ему интересно. У загона было очень холодно, вершину горы слегка присыпало снегом. Чаранго отказывался покидать гору. Отцу он даже не ответил: после Молнии ему не нужна была другая лошадь.
– Пора тебе спускаться, ты уже не мальчик.
Это был последний их разговор. Через несколько дней перепуганные собаки Чаранго прибежали под дверь его дома, они визжали, пока его дети не пошли за ними. По версии семьи, это был инфаркт. Но похоже, его нашли повесившимся: веревка была привязана к балке хижины. «Никто не знает точно, как он умер», – говорил отец. Я до сих пор не могу поверить, что ковбоя, как мы его звали с Дораличе, больше нет. Злые языки говорили, что он не мог сделать такое в одиночку. Но все это только болтовня в баре на площади, фантазии пенсионеров, у которых много свободного времени, они любят сочинять всякое между партиями в брисколу.
В гроб Чаранго положили его любимый нож с рукояткой из рога. Добротный костюм, борода и волосы подстрижены.
– Мертвецом Чаранго снова стал выглядеть как христианин, – сказал мой отец. – Мы все совершили ошибку, а он заплатил.
