Ребята из Итальянского альпийского клуба воссоздали путь Дораличе той ночью: где именно она прильнула к скалистому склону, чтобы спуститься, где вступила на осыпь и поток камней унес ее вниз. Дарио утверждал, что она точно прошла под Чешуей и, может, сама о том не подозревая, мимо логова кабанов. Луна немного освещала ей путь, но светила и тому, кто ее преследовал.
Журналист второго канала снял эксклюзивный репортаж с фермы Триньяни. Хозяин показал старую телегу, на которую опиралась Дораличе, чтобы набраться сил и крикнуть. На ее крик «Помогите!» он обернулся и увидел, как она упала сначала на колени, а потом навзничь. Он разыгрывал ее падение перед камерой. Его жена описывала раны девушки: водила по своим рукам, тыкала пальцем в бедро, куда попала пуля, чтобы пройти насквозь через тело Дораличе, не убив ее.
– Я боялась, как бы она тут не умерла, но старалась всех подбодрить, – сказала она, похлопывая рукой по железной грузовой телеге, на которую они ее положили.
Мой отец стоял рядом с той телегой до самого прибытия скорой. То, что теперь он видел ее на экране, произвело на него впечатление. Он слышал, как Освальдо спрашивал у дочери: «Кто это сделал?» Она молчала и смотрела в одну точку.
Крестьянка сказала, что Дораличе спаслась по милости святой Коломбы. Как только она вышла из леса, увидела церковь. Церковь, конечно, была закрыта, но внутри хранится могущественная реликвия. Она защитила ее от убийцы и остановила кровь. Почему святая не спасла двух других девушек, женщина не объяснила.
В кемпинге еще пару недель одиноко стояла их палатка. Единственной семье, находившейся там в день трагедии, разрешили уехать сразу после обнаружения тел.
Мой отец вызвался открыть ворота родителям Тани и Вирджинии, когда печати сняли. Освальдо было лучше не попадаться им на глаза. В морге он попытался подойти к ним. Мать вяло приняла его соболезнования, даже не поняв, кто перед ней. Муж поддерживал ее под руку.
– Это вы не смогли защитить наших дочерей, – сказал он Освальдо, игнорируя его протянутую руку.
От ветра палатка накренилась вперед, моему отцу пришлось тянуть передний угол вверх, чтобы другой отец смог расстегнуть молнию. Внутри все было так, как я обнаружила в ту ночь: вещи почти собраны к отъезду. Только теперь повсюду муравьи: пришли на недоеденную половину пакета крекеров. Мать только взглянула, отошла и села на траву. Отец отряхнул спальные мешки от муравьев, свернул их. Пролистал несколько страниц Таниного учебника, сунул его в сумку. Вместе с моим отцом они отнесли в «Рено-4» рюкзаки и все остальные вещи. В последнюю очередь сложили палатку. Мужчина на мгновение потерял сознание, когда открыл «Рено-4» – машину своей молодости, машину, которую он отдал дочерям. Это они повесили желтую куколку на зеркало заднего вида.
Он вернулся за женой, сидевшей на лужайке и слушавшей птиц. «Я все сделал, пошли», – сказал он ей. Другая машина отвезла их обратно в поселок, в гостиницу. Несколько дней спустя «Рено-4» исчез из Волчьего Клыка: кто-то перегнал его к их дому в Бомпорто.
Они пробыли здесь еще какое-то время, затем вернулись к началу судебного процесса.
Слух из больницы Терамо переходил из уст в уста и дошел до нас. А началось все с медсестры, она утверждала, что во время ее дежурства синьора Виньяти приходила навестить Дораличе. Шерифа якобы пустила ее и ждала снаружи. Женщина пробыла недолго и вышла с уже подсохшими слезами на глазах. Разумеется, она спрашивала о последних часах жизни своих дочерей, но только они с Дораличе знали, о чем говорили. Так утверждала медсестра, но кто ей поверил? Люди говорили, что она любит соврать, чтобы привлечь к себе внимание. Та несчастная женщина едва держалась на ногах, разве она пошла бы разговаривать с выжившей после того, как потеряла двух дочерей?
Дораличе провела в больнице дней десять, не столько по медицинской необходимости, сколько для того, чтобы уберечься от шумихи. Раны на коже зажили быстро, той, что на бедре, предстояло еще несколько перевязок. В больницу Дораличе приходили письма и всевозможные небольшие подарки: шоколадные конфеты, мягкие игрушки, булавки-талисманы на удачу. Шерифа выбрасывала лишние цветы, раздавала сладости медсестрам, остальное складывала в пакет, чтобы отнести домой в следующий раз, когда пойдет переодеться. Дораличе их даже не видела. Она не открыла ни одного письма. Между тем один сицилиец писал ей каждый день, называл ее «моя героиня», собирался жениться на ней, как только она поправится. Откуда кому-то было знать содержание писем, запечатанных в конвертах пастельных тонов, – одна из самых простых загадок того периода.
Я знала, что Шерифа никого не пускает в палату. Возможно, для меня она сделала бы исключение, но я не чувствовала себя готовой. Да, я трусиха, но мне тоже нужно прийти в себя. Я не стала добавлять еще одно письмо в ворох писем, которые Дораличе не читала. Я пообещала себе, что навещу ее дома, позднее. Мы снова увидимся там.
Отец встречался с Освальдо, спрашивал о ней. Ответ всегда был один: «Так себе».
