– Как хорошо, что есть Акилле и что он умеет говорить, а то бы так ничего и не знала. Вы-то не всё мне рассказали об этом месте. Вам же теперь не придет в голову его продавать?
Она права: ни я, ни мой отец ничего ей не рассказали. Мы не хотели вспоминать об этом. Я не думала, что ее может заинтересовать то, что случилось столько лет назад. Наверное, я была неправа. Аманда родилась здесь и должна знать. Это ведь часть нашей истории.
Теперь она читает нам мораль своим всезнающим тоном, чем весьма удивляет меня, и мне это нравится. Она посылает сигналы жизни, тайной жизни, которая протекает внутри нее. Мы смотрим, как она быстрым шагом идет вместе с остальными, затем переглядываемся – я и мой отец.
Все эти молодые люди, собравшиеся в Волчьем Клыке, такие же, какими были мы, когда по вечерам приходили сюда поболтать и выпить пива, мы не назначали точного времени встречи, но знали, что найдем здесь друг друга. Мы сбегали из душной долины за столики к Шерифе, засиживались до ночи. Иногда кто-то указывал вверх, на падающую звезду, которая гасла за вершиной горы.
Думаю, если бы Дораличе была здесь, она бы не согласилась с Освальдо. Когда-то она возненавидела всех пастухов, но прошло так много времени. Возможно, сейчас она поддержала бы Акилле. Быть может, она уже не слышит, как черви кишат в земле.
Никого не видно. Ферма еще спала в утренней сырости, от навоза поднимался белый пар. Карабинеры все проверили: дверь дома заперта, ключ в замочной скважине, голосов внутри не слышно. Освальдо с отцом обошли конюшню в поисках хозяев. Чаранго все время шел позади, а потом и вовсе остановился, глядя на трактор. «Вот там», – сказал мой отец, указывая в ту сторону, где гумно переходит в поле, а за ним начинается лес. Лес, откуда она пришла.
Ее положили на телегу, накрыли одеялом. Женщина вытирала ей лицо и руки влажной тканью. Когда ткань становилась красной, она опускала ее в таз с водой, затем отжимала.
Женщина начала распутывать ее волосы: колючая ветка застряла в них и даже слегка касалась лба. В какой-то момент Дораличе, видимо, увидела красную от крови ткань и спросила: «Я умираю?»
Больше она ничего не говорила, даже отцу, который склонился над ней и плакал.
– Нет, доченька, от этого ты не умрешь, – ответила женщина, убирая колючую ветку.
– Я пойду на дорогу встречать скорую помощь, иначе они нас не найдут, – шепнул ей муж.
Но карабинеры уже позаботились об этом. Они связались по рации с Капассо. «Она на ферме Триньяни, маршал. Раны не выглядят серьезными, но она в шоке. Допросить сейчас не получится. Пусть едут из Терамо, мы ждем».
Дораличе лежала неподвижно, но иногда вздрагивала, а вместе с ней вздрагивали и одеяло, и вся телега – несколько центнеров железа.
– Что у тебя болит, Дорали? – спрашивал Освальдо, сжимая ее руку.
Молчание и эти широко распахнутые глаза. Освальдо поводил перед ними пальцем туда-сюда, но она не следила за ним взглядом. Правда, выпила несколько глотков воды с сахаром: хозяйка прикладывала кружку прямо к ее губам.
Мой отец был рядом с другом, но не знал, как помочь ему: облегчение от того, что они нашли ее, боролось в нем со страхом видеть дочь такой.
Крестьянка всю жизнь не могла забыть девушку, появившуюся на их гумне в конце лета. Женщина только проснулась, сидела, натягивала чулки, и тут с улицы раздался крик: «На помощь! Помогите!»
Несколько недель мы покупали газеты. Еще до рассвета к газетному киоску подъезжал фургон и выгружал бесчисленные стопки газет, крест-накрест перевязанные шпагатом. Все жители поселка разом начали читать ежедневные и еженедельные газеты, следить за новостями по телевизору. Кто-то хранил страницы с упоминанием наших мест. Мы еще никогда не попадали на первые полосы газет, и уж тем более в криминальную хронику. О месте под названием Волчий Клык узнали все итальянцы, Круглый камень стал постоянным фоном для выступлений представителей официальных служб о массовом убийстве, так они называли то, что случилось. Некоторые журналисты предпочитали сниматься на фоне запертых и опечатанных ворот кемпинга. Они стремились показать место, где Вирджиния и Таня Виньяти провели в синей палатке свои последние ночи. Но о сестрах говорили минуту, затем все внимание переключалось на нее – на выжившую. Corriere Adriatico называла ее «олененком», которому удалось сбежать от монстра через лес. Журналисты преследовали ее, чтобы взять интервью, сначала в больнице, потом дома, но Шерифа никого не подпускала к дочери. Она готова была разорвать на куски каждого, кто попробует приблизиться к ней.
Все задавались вопросом, как ей удалось спастись. Я тоже задавала себе этот вопрос. Я была уверена, что, окажись на ее месте, я бы умерла. Страх победил бы меня в темноте. Мой рассудок уступил бы зову и рассудку того, кто гнался за мной.
