Потом она еще долго не могла повесить трубку: руки дрожали. «Она жива», – сказала мне Шерифа. Опустилась на колени под образом Мадонны и тысячу раз благодарила Ее. Трубка телефона, висевшего на стене, болталась на проводе, покачивалась в такт голосу Освальдо, который все еще звал жену: «Нунциати, алло, алло». Я склонилась над ней и обняла, но мне не хватало сил удержать ее широкие плечи, вздрагивавшие от рыданий. Всего пара минут – и она взяла себя в руки: надо бежать к дочери.
Я повесила трубку на место. Чувство легкости было такое, что казалось, я вот-вот оторвусь от земли. Весь страх, скопившийся за ту бесконечную ночь, разом рассеялся. Дораличе спаслась, мое маленькое предательство не убило ее. Я никогда не смогла бы сознаться, что поехала на море без нее. В конце концов, мало ли что бывает между подругами. Я тоже уцелела. Ведь и я могла пойти с ними в горы. «Прогуляемся, пока погода не испортилась?» – предложила мне тогда она. Со мной могло произойти то же, что с Дораличе или с двумя другими девушками.
Его выдала Молния. Это была не простая лошадь. Один турист увидел ее днем у «Кампо Императоре». Лошадь проскакала не очень близко, но достаточно, чтобы заметить длинный шрам у нее на морде. Ему показалось, что всадник – светловолосый юноша, но точно он сказать не мог: солнце светило в лицо. К тому же лошадь мчалась безудержным галопом, мгновение – и вот ее уже нет на золотистом лугу.
Пока он снимал ботинки возле машины, по радио передали, что в связи с преступлением в Волчьем Клыке разыскивается парень на лошади, который может что-то знать. Турист сел за руль, вернулся на место, где видел лошадь, и поехал в ту сторону, куда она поскакала. Дорога привела к старой гостинице возле канатной дороги. Гостиница была закрыта, на вывеске значились даты начала и конца так и не выполненных ремонтных работ. На первом этаже, видимо, когда-то был бар, за грязным стеклом виднелся холодильник для напитков со старой рекламой кока-колы. Турист, военный в отставке, обошел здание кругом.
С задней стороны здания тоже никаких признаков жизни: только ветер свистел так, как бывает высоко в горах. И тут вдруг он услышал какой-то посторонний шум – не от его шагов. Лошадь стояла, привязанная к строительным лесам, и отгоняла хвостом мух. Она подставила ему морду, чтобы погладил. Никаких следов того, кто привязал ее здесь, видно не было.
Мужчина вернулся к машине. Когда он проходил мимо бара, ему показалось, что внутри мелькнул силуэт, но все произошло слишком быстро. Он остановился, но больше за стеклом ничего не происходило. Может, это только его отражение в пыльном стекле? Но лошадь-то настоящая, кто-то ведь привязал ее к лесам позади гостиницы. Тогда он доехал до Санто-Стефано и позвонил карабинерам. Рассказал им, что одинокая лошадь привязана позади отеля Муссолини. В наших краях гостиницу всегда так называли, с тех пор как его держали здесь в плену.
Маршал Капассо собрал отряд за считаные минуты, из Волчьего Клыка выехали три машины. Но остановились поодаль, чтобы их не заметили, карабинеры прошли пешком последний отрезок пути и окружили отель. Капассо отдавал приказы своим подчиненным жестами, лошади на заднем дворе не оказалось, но один из карабинеров заметил свежий навоз под окном бара. Через минуту они были внутри. Молча осмотрели коридор, кухню, прачечную. Из-за двери котельной раздалось фырканье Молнии. Лошадь стояла в котельной, нервничала, он сидел на полу с поводьями в руках. Он был безоружен, сопротивления не оказывал. Они проделали долгий путь, чтобы сюда добраться.
Что произошло в котельной после, точно неизвестно. Карабинеры убрали оружие, вывели лошадь. Потом кто-то из отряда, видимо, потерял над собой контроль. Когда вышли из отеля, уже почти стемнело. Но по дороге от лагеря до «Домика Шерифы» им волей-неволей предстояло проехать в свете фонарей. Капассо ехал в первой «Альфетте», получал поздравления по рации: важнейший день в его карьере.
Собрались десятки людей, все приветствовали отряд Капассо аплодисментами. Карабинеры во второй машине пытались прикрыть задержанного, но люди все равно видели его распухший нос, сощуренные отекшие глаза, разбитую губу.
Только на суде заметили два выбитых резца, когда он изредка открывал рот. Никто не поверил, что он упал с лошади, как утверждал.
Но толпе было мало его вида, она хотела расправиться с ним сама. Те, кто стоял ближе, попытались остановить машину, колотили в окна. Резкое ускорение – и его увезли.
Отец нашел меня в этой толпе измученную. Я растерянно бродила среди людей, не понимала, надо ли мне и дальше оставаться там. Смысла в этом уже никакого, но я никак не решалась уйти. Как только я отходила хоть на шаг, все это переставало казаться правдой. Отец смотрел на меня с любопытством, будто не узнавал. Он тоже изменился: похудел за эти два дня, морщин на лбу прибавилось. С тех пор вся наша жизнь разделилась на до и после, не обязательно даже называть, до и после чего.
– Ты не можешь остаться тут навечно, иди спать. Я пока съезжу к Чаранго.
