– Я с тобой, потом вместе вернемся домой.
Мы ехали вверх по грунтовой дороге в тишине, только камни, казалось, пытались проломить днище «Ритмо».
– Знать бы, как там Дораличе, Освальдо все еще не вернулся из больницы, – сказал отец.
Совпадение наших мыслей поразило меня. Я представляла себе, как Дораличе выпишут спустя несколько дней, как она понемногу все забудет. Вера в ее будущее теплом разливалась в моей груди. Мне было двадцать, мне все еще казалось, что любую поломку легко починить. Пожалуй, той звездной ночью в конце августа я в последний раз могла в это верить.
Отец хотел рассказать Чаранго о задержании, но сам ничего не знал толком. Овцы спали в загоне, их явно подоили. Сильно пахло молоком. Мы пошли к хижине. Дождей не было несколько недель, но мы внезапно увязли в грязи. Отец зажег фонарик. Земля вокруг мокрая, всюду белые лужи. Мы увидели опрокинутый на траву бидон, потом еще второй, третий. Один бидон весь помят, будто на него упал камень. Отец ругался, звал Чаранго, кричал. Ему отвечали только собаки. Дверь хижины распахнута, стол и стулья опрокинуты, кровать пастуха перевернута. Безжалостный фонарь освещал усеянный разбитыми бутылками пол, Чаранго нигде не было.
Меня поражало странное уважение отца к этому человеку. Ради него он рисковал дружбой с Освальдо. «Что же с ним случилось? – спросил отец, выходя из загона. – И кто посмел разгромить хижину?» Мы, девчонки, всегда смеялись над ним, затыкали нос, когда он проходил мимо. А он каждый год ждал лета, чтобы сбежать ото всех и пожить в горах, на свободе, среди животных. Мой отец понимал это его затворничество без Бога и, может быть, иногда даже завидовал ему.
В тот вечер меня мало волновал Чаранго. В памяти постоянно мелькало лицо Вазиле в карабинерской машине, которое я видела всего два часа назад. Несмотря на побои, по нему было видно, как он молод. Я все еще не хотела верить, что это он такое сделал.
Его мальчишеское лицо навсегда запомнили все жители долины: для нас оно застыло именно в тот момент, осталось таким, как на фотографиях в газетах рядом с заголовком: «Монстр с ангельским лицом».
Нелегко рассказать, что произошло потом. Мы потеряли место, где проводили каждое лето, сами не заметили как. Кемпинг опечатали, но сезон заканчивался: с первыми дождями его бы так и так закрыли. В тот год мы не осознали масштаба перемен.
Мы, молодежь, больше не поднимались на Волчий Клык, даже ребята из альпийского клуба перестали тренироваться на скалистом обрыве у Круглого камня. Дарио говорил, что не сможет вскарабкаться туда, где нашел Таню. Люди не из наших краев, наоборот, специально приезжали своими глазами посмотреть на место преступления. Место, где мы родились, которое так долго защищало нас, или это только так казалось. Мы повзрослели за одну ночь.
Нелегко рассказать о Дораличе и обо мне. После той ночи она выходила из дома только на судебные слушания. Не пропустила ни одного и всегда была одета одинаково: в джинсы и легкую футболку или шерстяную кофту – в зависимости от сезона. Волосы всегда убраны в хвост, со временем они становятся длиннее и все ниже спускаются по спине. Шерифа и Освальдо сопровождали ее на каждое слушание и отгоняли от нее журналистов, иногда грубо. Я так и не осмелилась ее навестить.
Никого не удивило, что она бросила учебу, даже ее родителей. В глубине души они и раньше не верили в эту затею. Они позволили ей поступить в университет в Кьети, но не понимали, зачем ей этот диплом. Они не могли позволить себе купить аптеку, а значит, ей бы все равно пришлось работать по найму. Шерифе казалось, что проще сразу пойти продавщицей в магазин. Разумеется, они не заставляли ее возвращаться к учебникам. Она сделала это сама, но уже в Канаде.
Дораличе легко оправдать. А меня? Со мной ничего не произошло. Случившееся ударило по мне, как и по всем, но не лично. Это моя подруга была выжившей. Но мои силы почему-то иссякли, нервы не выдержали, воли вообще нет. Я часами просиживала над двумя страницами учебника и ничего не могла запомнить. Не могла даже показать первичные стволы плечевого сплетения в надключичной области. В октябре я не смогла вернуться к занятиям. Мне звонили однокурсницы, я выдумывала оправдания. Семейные проблемы, но я скоро вернусь. «Такой вот сложный период», – шептала мама кому-то по телефону, когда ей надо было выговориться. Меня не допустили к экзамену по неврологии, остальные в ту сессию я тоже сдавать не стала. Раз или два отец кричал на меня, я думала, будет чаще. Но мама заставляла его смириться с моим состоянием. Однажды мама сказала ему оставить меня в покое, возможно, у меня нервное истощение. Я тогда все слышала.
