Иногда утром я пыталась начать все заново. Ранний подъем, кофе, учебники и тетради на столе. Я перерисовывала схемы в надежде что-то запомнить. Оставляла заметки на полях по бокам и сверху, потом стирала их. Писала «Лючия» на каждой странице то тут, то там, пока мое имя окончательно не переставало что-то для меня значить. В какой-то момент я засыпала. Дремала, лежа щекой на таблицах по анатомии. Пробовала проговаривать материал вслух, шагая взад-вперед от двери к окну, но меня ненадолго хватало. Так и норовила отвлечься на что угодно: заводил ли отец трактор на дворе, или просто чуть сильнее подул ветер. Все, что я учила, казалось таким бессмысленным. Думаю, с Амандой происходит то же самое.
Из дома я выходила, тут упорствовать было бесполезно. Вокруг дома росли плодовые деревья всех видов, потом некоторые засохли. Я смотрела на падающие листья, в тот год их было так жаль. Мой отец глушил мотор своего «Саме», смотрел на меня, стиснув зубы. Я помогала ему собирать хурму, он стоял на лестнице с ведром, я внизу ссыпала урожай в ящики: хурма еще недозрелая, есть ее рано.
– Осторожно, там могут быть шершни, – предупреждал отец.
Шершни прокалывали кожуру самых зрелых плодов и медленно поедали мякоть внутри. Если их побеспокоить, они нападут. Однажды отца ужалили в голову так, что дошло до скорой помощи. Его голос доносился сверху:
– Что на тебя нашло? Ты никогда не любила деревню и работать руками, а теперь сидишь тут безвылазно. Иди занимайся своими делами!
А у меня их не было, своих дел. У меня все валилось из рук.
Однажды утром в начале зимы отец сам попросил меня помочь. Нам предстояло убрать огород: даже поздние помидоры уже собраны. Отец чувствовал, что вот-вот пойдет снег, но еще не знал, сколько его будет. Год был незабываемый даже из-за количества выпавшего снега. Волчий Клык замело до самого апреля. Но в то утро все еще светило солнце, хотя и морозное, декабрьское.
Мы начали вытаскивать из земли колышки, к которым были привязаны высохшие кусты помидоров. Они тут же ложились на землю, на некоторых еще висели сгнившие плоды. На мое «ой» отец сразу обернулся: я порезала ладонь о треснувший колышек. «Ничего страшного», – успокоила я отца. Он осмотрел рану, хотел перевязать одним из своих носовых платков, которые всегда носил в кармане, но я отказалась.
Вместо этого я пошла в дом продезинфицировать рану. Я вошла через заднюю дверь: мама с кем-то разговаривала. Я вздрогнула и замерла. Я никак не ожидал услышать тот самый до боли знакомый голос. Пока я разувалась, слышала часть их разговора. «Как Дораличе?» Да как… Свет у нее горел целыми ночами. Стоило кому подойти, она подскакивала от испуга.
– Но хоть с вами-то разговаривает? Рассказывает, что тогда произошло?
Немного. Ее сразу ранили, она упала. Она мало что видела. Возможно, потом появился кто-то еще, но она не уверена. Так она сказала карабинерам.
Я слушала Шерифу затаив дыхание. После всех сплетен, что ходили той осенью, я впервые была так близка к правде. В нескольких метрах от Дораличе раздавались крики, другие выстрелы, ржание лошади.
– Ей повезло, – сказала Шерифа.
– В чем? – спросила мама.
– Этот демон выбрал не ее, ему нужна была Вирджиния.
Если бы он выбрал Дораличе, она бы не вернулась.
Я пододвинула к себе тапочки, мама и Шерифа обернулись на шум. Они волновались за мою руку. «Просто царапина», – сказала я. Я продезинфицировала рану, мы молчали. Присутствие Дораличе ощущалось так сильно, что мне казалось, я могу прикоснуться к ней, ощутить ее дыхание и сладковатый запах духов, которыми она давно пользовалась. Но я не спросила о ней.
Шерифа привычным жестом поправила волосы. Только тогда я заметила, насколько они побелели за последние месяцы и насколько она постарела. Глубокие борозды по углам рта, отвисший двойной подбородок. Она спросила, чем я занимаюсь, помимо помощи отцу в огороде. «Сейчас ничем». Они с мамой переглянулись, видимо, уже обсуждали меня, сидя за этим пустым столом. Шерифа смотрела на меня прямо и строго. Чего я дожидалась? Того, что кто-нибудь женится на мне и будет содержать, как содержали женщин в былые времена? И это я? Я же всю жизнь мечтала устроить революцию.
В тот день Дораличе встретила смерть, но не узнала ее. Она не знала, что смерть выглядит как парень на лошади, остановившийся в лесу. На нем была шляпа, наверняка выигранная в тире на деревенском празднике, так что глаз не видно. На суде адвокат мог бы заявить, что подсудимый никогда не бывал на таких праздниках, а кожаную шляпу ему кто-то одолжил. Как и рюкзак, висевший на седле. Все это не его вещи.
Дораличе смотрела на него без всяких подозрений. Вблизи она ясно видела, что это Вазиле, иностранец, работавший на Чаранго. Они давненько не спускались с гор вместе попить пива в «Домике». Правда, Дораличе удивилась, что не слышала, как тот подъехал. Может, он уже поджидал их там, когда они с подругами свернули не на ту тропу.
