Они пошли в горы около одиннадцати, когда небо прояснилось. Таня хотела отдохнуть в последний день. В палатке все уже собрано к отъезду. На следующее утро им предстоял долгий путь домой на «Рено-4». Но тут пришла поздороваться Дораличе, и они решили не упускать шанс прогуляться по хорошей погоде. Позволить себе небольшой поход.
Вирджиния взяла с собой только поясную сумку: та болталась у нее на талии. Вода все равно найдется по пути. Там, где тропа раздваивалась, Дораличе с полной уверенностью знатока этих мест пошла не в ту сторону. Они заблудились. Пометок краской, которые ребята из альпийского клуба оставляли на стволах деревьев и камнях, нигде видно. Небо за кронами деревьев снова потемнело, падали первые капли.
Дораличе подошла к парню. «Я дочь Освальдо», – представилась она на случай, если тот ее не узнал. Она спросила, как им скорее добраться до хижины, там они рассчитывали переждать дождь. Парень смотрел на них с седла: щетина на щеках, цвета глаз не рассмотреть за густыми ресницами. Его взгляд остановился на Вирджинии, она немного отставала. Раскат грома отозвался звоном колокольчиков пасущихся животных.
Вазиле указал в сторону горного хребта. Он натянул поводья, отъехал в сторону, пропустил их. Затем медленно последовал за ними на лошади. Он объяснил на ломаном итальянском, что им одним здесь ходить опасно: в горах много собак.
«Каких собак?» – спросила Дораличе, она ничего о них не слышала.
Бродячие собаки бродят по лесу, спариваются с волками, как он объяснил наполовину жестами, наполовину словами. Тем временем они продолжали подниматься короткой дорогой, которую он им указал.
Он провожал их, прикрывал их спины. Молчаливый, но добрый, такой иногда и бывает смерть. В какой-то момент Дораличе поняла, что больше не слышит стук копыт по земле, и обернулась. Сзади никого не было.
– Он оказался перед нами и перегородил дорогу, – сказала она на суде присяжных, отвечая на вопросы защитника.
– Вы уверены, что это был тот же человек? – спорил адвокат. – Как может один человек ехать сзади, а спустя мгновение оказаться впереди? Может, солнце светило вам в глаза и вы плохо рассмотрели?
– Не было там никакого солнца, шел дождь, – сухо ответила Дораличе.
Анонсированный в газетах и по телевидению судебный процесс начался спустя три месяца после ареста. В Терамо никогда не собиралось столько народу: зевак, репортеров, фотографов, пытавшихся запечатлеть выражения лиц выжившей и убийцы с ледяными глазами, как его называли. Также преследовали магистрата. Гримальди влетала в здание суда в красном брючном костюме и с сумкой, полной документов, рассекала толпу и не делала никаких заявлений. Единственное, что она сказала: «Суд все решит».
Гримальди уже опрашивала Дораличе в больнице, сидя рядом с ее кроватью и называя на «ты» пострадавшую – ровесницу ее дочери. В зале суда она говорила с Дораличе с прокурорского места, уверенно и ясно. Я любовалась ею на том заседании.
– Синьорина, вы можете описать преступника?
Дораличе сидела на месте свидетеля перед микрофоном, спина прямая, немного напряжена. Она назвала рост, добавив «примерно», цвет глаз и волос, губы тонкие, нос острый. Тем временем большим и указательным пальцами она общипывала кожу вокруг ногтей другой руки – обычный ее тик. «Стой, – хотелось сказать ей на ухо, – остановись, сейчас до крови раздерешь».
– Вы видите в зале суда человека, которого описали? – спросила Гримальди.
Дораличе повернулась всем корпусом, шея не гнулась, как деревянная. Она смотрела на него, сидящего там, на скамье подсудимых.
– Это он, – решительно сказала она.
То недолгое время, что я его видела, Вазиле оставался невозмутим, как будто не слышал ее, словно ему наплевать и на нее, и на шумящую публику, и на пожизненное заключение, которое вот-вот могло стать всем его будущим.
Защитник был не государственный; ходили слухи, что его оплатил Чаранго. В те месяцы он пытался оправдать себя. Выставлял себя благодетелем. Ну, приютил парня, одиноко бродившего по улицам, только и всего. Мало ли иностранцев пасут овец? Кто мог подумать, что он сотворит такое? Он всего лишь предложил ему работу и кров. То же он повторил в суде в качестве свидетеля.
– А еще вы дали ему оружие, не так ли? – резко перебила его Гримальди.
Чаранго ответил, что ничего ему не давал. Пистолет всегда лежал в хижине, он даже не знал, чей это. Пастухи иногда стреляли в тире. Он и не заметил, что Вазиле взял пистолет.
Пистолет нашли спустя нескольких дней после начала процесса. Он был закопан неподалеку от загона, там, где на овечьем навозе рос дикий шпинат. Вазиле спрятал его там, прежде чем сбежать с Молнией.
После единственного слушания, на котором я была, я хотела подойти к Дораличе, обнять ее хоть на секунду. Со своего места я видела, как она похудела, взгляд потухший. На затылке завязан резинкой хвост, чтобы волосы не раздражали. Ей всегда нравилось ходить с распущенными пышными волосами, она специально завивала их на бигуди. Я хотела подойти к ней, но боялась.
