Дело шло к новому, 1859 году. На праздник решено было сделать портреты. Роджер тренировался на горничных. Слуги расставили стулья. В назначенный час родня и гости собрались в музыкальной гостиной. Дамы обмахивались веерами и розовели при виде гиганта-фотографа.
Когда под моим руководством все заняли места перед камерой, Роджер, поклоном поприветствовав публику, эффектно щелкнул пальцами и после ощутимо долгой выдержки стрельнул затвором. Наша левретка Фифи вздрогнула и заскулила.
Для второго круга отец пригласил Роджера присоединиться к фотографирующимся, и Роджер попросил Зину заменить его у объектива. Она неуклюже подняла руку вверх, Роджер одобрительно кивнул, сам щелкнул пальцами из-за спины моей двоюродной тетки, и Зина закончила дело. На этот раз Фифи вскочила и засеменила прочь.
Затем Роджер принялся за портреты. С матерью возился дольше всего. Она то низко опускала подбородок, то отворачивала голову. Роджер цокал языком:
–
–
Зина еще раз встала за штатив. Так как гости заждались обеда, мы поспешили в салон. В дверях я обернулся: пустые стулья и Зина утирает слезы, стоя у камеры. Заметив мой взгляд, она отвернулась к окну.
С первого января грянули морозы. После двух суток беспрерывного снегопада меня отрядили к Роджеру с новым тулупом и валенками, найденными на ярмарке в Вологде, – самого большого размера. Меня и одежду волок на санях Рябой Павлуша.
Роджер встретил нас рассеянно. Был бледен. На его щеке я заметил следы бритвенных порезов. После неловкой примерки обновок и благодарностей Роджер спросил, не хочу ли взглянуть на свежие отпечатки. Общий снимок походил – как и задумывалось – на парадный торт в несколько ярусов, с кремовыми украшениями – такие стояли в витрине французской булочной в городе. Отдельные портреты были выше всяких похвал. Решительность отца, воля матери, скрытая под кошачьей мягкостью мелких черт, Зинина напряженная тишина – камера Роджера высвечивала наши души, как волшебный фонарь высвечивает карту звездного неба на стене детской.
Роджер дал мне знак ждать и ушел в темную комнату. Вернулся с двумя фото и положил их изображением вниз. Помолчал.
– Групповой портрет, второй дубль, – сказал он, открывая первое.
На нем интерьер музыкальной гостиной был черным. Я не сразу сообразил, в чем дело. Потом вспомнил, как в детстве бегал в сгоревшую избу. Попавшие в объектив заколоченные окна пропускали полосатый свет. Вместо родни в комнате сновали несколько мужчин в круглых касках с приделанными к ним огоньками. По углам корчилась обгоревшая мебель.
– Это снимала Зина? Она уже видела?
Он отрицательно покачал головой.
– Вторая?
Второй был Роджеров портрет, который, правда, был не совсем портретом: на полу, лицом вниз, в позе разбитой куклы лежал сам Роджер. Возле тела поблескивала лужица вязкой крови, а какой-то предмет в руке Роджера превратился на снимке в туманный протуберанец.
– Не знаю, что это, – сказал он.
Я не верил своим глазам.
– Вы напуганы?
– Я был на войне. Остальное – не страшно. Я атеист и материалист.
– А я дарвинист, – поддакнул я.
– Ну вот, – он похлопал меня по плечу своей большой, тяжелой ладонью, – будем считать, что это просто занятный курьез.
– Я бы хотел просить об одолжении, – сказал я.
Роджер взял с мраморного столика штоф с водкой.
– Хочу видеть, как Зина отреагирует.
Роджер, подумав, кивнул. Протянул мне рюмку:
– Зина хорошая девушка, но, боюсь, мое ремесло… Оно ей не полезно.
– Как все же это…
– Неясно, – досказал за меня Роджер.
– Неясно, да.
Мы посмотрели в окно: его покрывал морозный узор, в центр било низкое зимнее солнце. Роджер унес фотографии. Я взял штоф и отпил из узкого, холодного горла.
Вернувшись, я узнал от слуг, что отцу плохо, и поспешил к нему, столкнувшись с матерью у выхода из отцовской спальни.
Ее нос, казалось, вытянулся длиннее обычного, она была бледна и разом потеряла свой девичий вид. Она держала поднос с нетронутой тарелкой грибного супа. Отдав его горничной, взяла меня под руку. «Он спит». Она казалась маленькой и легкой, как бумажка.
Мы сели в материнской спальне. Подрагивающая Фифи забралась хозяйке на колени.
– Возился с телескопом, и вдруг – сердце. Известия про биржу пришли. Не спрашивай, – махнула она рукой, – я все равно ничего не понимаю. Деньги пропали. Что-то лопнуло или в этом духе. Попечительские советы перекрывают выдачу кредитов.
Она вздохнула и поставила Фифи на пол. Ту передернула судорога, и она обиженно заковыляла в кресло, увязая нестойкими лапами в ковре.
– И еще реформа.
Чувствовалось, матери хочется плакать.
– Роджера придется отослать.
– Не беда. Сами достроим.
Я пересел на кровать, ближе к матери. Она махнула рукой, останавливая утешения.
– Лишь бы Евгений Кондратьевич не болел. И Зину выдать замуж, остальное приложится.
Мы помолчали, потом мать нащупала и сжала мою руку. Я мог бы сидеть так очень долго.