Я отнес штатив и камеру в темную комнату. Как ни странно, объектив остался цел. Затем пересмотрел фото и вложил четыре, сделанные Зиной, в папку с чертежами оранжереи. Прибывший на следующий день уездный исправник без лишних вопросов составил протокол о несчастном случае и разрешил нам похоронить иностранца без дополнительного расследования. Затем остался на ужин и развлекал нас рассказами о забавных случаях на службе.
Роджера хоронили на кладбище за церковью четыре дня спустя. Морозы начали спадать, но все равно на улице трудно было оставаться более получаса. Саша и Павлуша сами чуть не преставились, пока рыли могилу, освежаясь самогоном и прыгая то на одной ноге, то на другой. Они же соорудили добротный, высокий крест из выделенного для этих целей отцом мореного дуба. В день похорон, несмотря на разошедшуюся вьюгу, вокруг могилы столпилась половина теряевских крестьян. Пока поп бормотал слова прощания, я смотрел и смотрел, как снежинки искрятся в вихре на лютом январском солнце.
После того как справили свадьбу, мы с матерью возобновили игру в записки. Фифи мать отдала воспитаннице, и теперь изнеженное существо радостно крутилось на церковном дворе с курами и гусями. К Зине отправились и английские орхидеи, в свое время привезенные Роджером.
Мы с матерью пили чай у нее в спальне. Мать только что проводила врача, который раз в неделю приезжал к отцу. Отец, несмотря на финансовые трудности, шел на поправку. Зина была пристроена.
– Знаешь, – вдруг выдохнула мать, – это тяжко.
– Неизвестность?
Губы матери сложились в беспомощную улыбку:
– С того дня, как отец настоял, чтобы в дом взяли Зину, я каждый день превозмогала себя…
Она стучала кончиками пальцев одной руки о кончики другой и говорила словно на бегу.
– Мне всегда казалось, она тоже с трудом меня выносит. Как сжатая пружина, которая вот-вот разожмется. Я все время жила в ожидании чего-то… не знаю. Ей ведь среди нас плохо. И она не должна была знать, как я ее терплю, а тебя люблю.
Мать замолчала и теперь смотрела в окно, а я смотрел на мать и поражался своей слепоте. Как же она сильна в отношении тех, кого любит.
С Зиной я больше не общался. О том, что она имеет отношение к смерти Роджера, никто не узнал. Я запер фото в секретере из эбенового дерева в музыкальной гостиной – еще один ценный подарок родителям на свадьбу – и бросил ключ в незамерзающую Сладкую.
За весну и лето при помощи Рябого Павлуши, Саши и еще нескольких сноровистых мужиков я достроил оранжерею. Более того, я смог сделать чертежи проще, а конструкцию устойчивее, чем у Роджера.
Но осенью родители уехали за границу и пробыли на итальянских и немецких водах все следующее десятилетие. Со временем пустующий хрустальный дом стал местом свиданий. Имение же оставили на немца-управляющего. Не без труда, но тот справился, правда, никакой прибыли наше хозяйство не приносило, а часть крестьян и вовсе сбежала после объявления манифеста.
Я же вскоре отправился в столицу – учиться на морского инженера. Это было верным решением. Свой огонь я нашел на воде: много лет я проектирую корабли с тем же восторгом, с каким делал бумажные кораблики в детстве. И счастлив.
В оранжерейную руину приходили курить и трахаться, а деревянный стул торчал тут всегда. Бегать в дальний конец парка Артемьеву не разрешали. Но он стащил у Ольги спички, когда она препиралась с матерью на улице. Артемьев видел, как она сунула коробок в карман шерстяной кофты, кофта валялась на бревне возле Ольгиного забора, напоминая большую шкуру давно сдохшей мыши. Искушение было велико. Он подошел, запустил руку, нащупал коробок. Он даже не понял, как она заметила и почему так разозлилась. На коробке был нарисован коричневый трактор на коричневом поле под коричневыми солнечными лучами, похожими на ленты из говна.
Артемьев дал деру, началась погоня, которая закончилась здесь, в оранжерее. Он выдохся и понял, что дело его дрянь. Дышалось со свистом, и голова было неприятно прозрачной, в глазах – немного темно. Ольга приблизилась и толкнула двумя руками, в плечи. Ему было пять, ей одиннадцать. Артемьев упал. Тогда она подошла и накинула ему на голову спинку стула – как хомут. Артемьев оказался внутри четырехугольной дырки. В предплечье вонзилось ребро перекладины. Он смотрел на обидчицу снизу вверх: впадины ее подмышек окаймлял бледно-желтый ситец сарафана.
Она сказала: «Отдай спички, засранец». Он отдал легко. Она спрятала их в карман, сняла с Артемьева деревянный хомут и протянула руку:
– Иди давай, заругают. Дойдешь?