Вологда, улица Космонавтов, восемь. Квартира двадцать три. На площадке пахнет вареной гречкой, слышно, как булькает и харкает телевизор, тявкает какая-то мелочь. Звуки и запахи такие привычные, что Артемьев их не замечал. Однажды Артемьев видел по телеку классный ролик. Выходит на шоссе лось, а на него машина мчится, и тут у лося перед внутренним взором проходит жизнь: как родился, как на ноги свои мосластые поднялся, как по лесу за мамой бежал, качаясь. Лось приготовился умирать, а форд со светящими фарами вильнул и промчался мимо. Приемистый и маневренный потому что.
Артемьев чувствовал себя тем самым лосем. Вспомнил, как отец уговаривал его остаться после армии и как он все равно, понятное дело, рванул в Москву и голодный, жадный до всего ехал в душном поезде, как легко устроился в автосервис на «Полежаевской», как давал там карточные турниры, чтобы хватало за комнату платить на улице Зорге – улице, бесконечной, как растянутый носок, – и потом еще было много того, чего вспоминать не хотелось. Даже больше, чем жать вот сейчас на дверной звонок. Артемьев нажал.
Не открыли. Ну, так и думал. Где теперь искать Ольгу, неясно.
Второй раз они с ней встретились, когда ему было одиннадцать, а ей почти восемнадцать. Опять в оранжерее.
Шел дождь, но он все равно притащился туда после уроков, потому что чувствовал себя по жизни уродливым, беспомощным и ненужным. Пережить это можно было только в одиночестве.
Ольга сидела на стуле – спустя годы тот никуда не делся – и красила ногти на ногах. Выгнулась-изогнулась, правую ногу поставила на кусок шифера, торчащий из земли. Лак вишневый. Артемьев замер: вот так выглядит его будущая жизнь – притягательной, яркой. Волосы у Ольги были прямые и пепельные. Не то чтобы сама Ольга выглядела как мечта, но во всем – в дожде, в земляных запахах разваленной оранжереи, в сероватом призрачном свете, в ее длинных больших белых ногах было что-то, что зазвенело внутри Артемьева предвкушением просторного счастья. Так и мать говорила: жизнь у тебя будет счастливой, с приключениями и чудесами. Теплый дождь ласкал щеки.
Оранжерея было высоченной, конструкции – литыми, ржавыми и прочными – она пережила уже почти два века и напоминала картинки из книжки про Маугли – заброшенный город в джунглях. Оранжерею начал строить сын владельцев усадьбы, но остыл к постройке из-за любовной неудачи. И вот она – завитки литой арматуры, крутые и причудливые, как сон.
– Чё пришел, чумазый? – Ольга переложила ноги.
Вторая нога с не накрашенными еще ногтями выглядела бледной и плоской, как заготовка для котлеты. Внутренности Артемьева свернулись в комок и ухнули вниз живота, как камень в колодец. Он не нашелся что ответить и убежал. Она крикнула:
– Эй!
Но смущение гнало его прочь.
Теряево казалось душной утробой, а впереди простиралась манящая неохватной кубатурой жизнь. Когда необъятность обрела очертания комнаты на «Полежаевской» и компании пяти потных коллег по лакокрасочному цеху автосервиса «Пилот» на улице Зорге, Артемьев начал ждать. Он знал, что чудо впереди, что это лишь стартовая площадка, начальная позиция. Чудо приехало где-то месяц спустя на старенькой красной «микре». Звалось Таней. Танины волосы отсвечивали, как волосы восемнадцатилетней Ольги в тот дождливый далекий день в руине, и механизм сцепки с душою Артемьева сработал на раз.
Артемьев отмыл и отремонтировал «микру», натер смолянистым составом для предпродажного облагораживания и вскоре оказался в Таниной квартире в Выхине. Ездить на работу стало дольше. Правда, по прямой: раз – туда, раз – сюда.
Следующие три года Артемьев провел в забытьи, о котором вспоминать сейчас было стыдно. В итоге Таня нашла себе кого-то, кого Артемьев так и не увидел. Она съехала к этому кому-то, велев Артемьеву освободить квартиру в двухнедельный срок. Он не поверил, потому что жили они, как ему казалось, неплохо, и начал ждать ее возвращения.
Через неделю на почту Артемьева пришел короткий видеоролик, в котором Таня исполняла зажигательный стриптиз. Такой он ее не помнил и решил, что она одумалась. Решил – ну надо же, старается как девка. Сходил в парикмахерскую, вынес мусор, подмел на кухне. Правда, на телефон она по-прежнему не отвечала. Артемьев съездил на рынок, купил и поменял лейку душа. Брал не самую дешевую, якобы шведскую.
Еще через два дня пришел второй ролик. В нем Таня лежала на неизвестной кровати в незнакомом розовом лифчике, короткой пышной юбке и гладила себя по бедрам, шее и плечам. Закидывала вверх подбородок, перекладывала крест-накрест ноги. Ролик обрывался, когда она повернула голову, съехав лицом набекрень, и улыбнулась в камеру чужой улыбкой.
Надежда Артемьева совсем окрепла. Когда она вернется, подумал Артемьев, поедут вместе и выберут удобный пылесос, как раз появились маленькие такие, компактные.