Лежа той ночью в постели, я слышал, как снаружи скрипит от мороза снег, как холод норовит пробраться в дом, как жук-древоточец, не унимавшийся круглый год, пилит в углу стену. Мысли мои ходили кругами и неизменно возвращались к фотографиям и Зине.
Вечно мне Зина как бельмо на глазу. Всегда считал себя лучше. Но в ней были, черт ее дери, влюбленность в Роджера, тайна и напряжение, природа которых от меня ускользала. Подумать только, Зина несла в себе тайну, а я – одну нерешительность. Хотя знал – где-то во мне тлеет настоящий огонь.
Я нацепил халат и разжег камин. Чувствуя себя Гоголем, начал жечь рукопись романа, испытывая протяжную сладость самонаказания. Герои тянули ко мне руки, но я решительно отправил в огонь и барина-охотника, и молодуху, и ее отца.
Рождественским утром пришли к завтраку поп с сыном. Жених преподнес невесте посадский платок винного цвета. Зина, ни на кого не глядя, сидела от него наискосок и, положив подаренный платок на колени, гладила взгромоздившуюся поверх Фифи, которая с готовностью подставляла свои худые шелковые бока.
Отец сурово рассуждал о том, что после реформы, когда сословный закон будет попран, империю сотрясут катаклизмы. Поп кивал, хотя, как всегда, был озабочен исключительно нуждами семьи и прихода – у него было семеро детей, из них пять – незамужние дочери.
Позже я нашел Зину внизу. Она смотрела, как отец и сын удаляются по заснеженной аллее: поп со спины походил на крякву.
– Роджер приглашает взглянуть на новогодние портреты. Составите компанию?
Посреди большой комнаты в швейцарском домике стояла камера, которую Роджер тщательно протирал замшей. Зина села к столу, мы с Роджером переглянулись. Он подвинул Зине папку.
Она сказала:
–
Когда она выучила английский?
Наконец Роджер принес злополучные фото. Я стоял позади. Роджер вертел в руках пробку от штофа с граненым треугольником.
–
–
Зина долго молча смотрела на обгоревшую комнату, потом увидела портрет Роджера. Стало очень тихо, и я с удивлением расслышал тиканье часов. Оказывается, в скульптуру обнаженной нимфы, клонящейся к воде на мраморном столе, был вмонтирован миниатюрный циферблат. Тик-так, шелестели часы. Вдруг лицо Зины залил гнев – он пришел мгновенно, как красная волна, и я уловил его приближение, Роджер, по-видимому, тоже, так как он и Зина подскочили к камере одновременно, но Зина все-таки секундой раньше. Двумя руками она скинула ящик со штатива, затем отшвырнула сам штатив. Грохот. Зина заметно дрожала, из глаз катились слезы, она толкнула камеру ногой и на секунду обернулась ко мне:
– Зачем я среди вас? Зачем живу? Зачем все это вижу?
Я хотел было успокоить ее. Но она опять принялась колотить штативом об пол.
Роджер схватил ее сзади за плечи. Зина едва доходила Роджеру до груди, и тем не менее в припадке слепой ярости она, извернувшись, вдруг толкнула его обеими руками в грудь. Роджер подался назад, наступил на ножку штатива, пошатнулся и, словно Голиаф, завалился назад. Его затылок пришелся о край мраморного стола. Все произошло мгновенно. Как тогда, в детстве, я фиксировал только звук и движение. Зинин крик напомнил мне крик чаек на английском берегу.
Цвета стали ярче. В ушах еще стоял грохот. Время – я, черт побери, как будто все пишу свой пошлый роман – замерло.
– Идите, Зина, и никому ничего не говорите. Забудьте о случившемся.
Зина как заведенная шептала что-то из Писания. Шмыгая носом и обливаясь беззвучными слезами, она стояла на коленях возле Роджера и трогала пальцами его лицо. Мои слова до нее не добрались. Когда гнев испарился, от Зины словно осталась одна оболочка.
Я, напротив, был собран. От привычной вялости не осталось и следа.
– Идите, Зина. Идите уже.
Мне пришлось поднять ее на ноги, подать руку, ладонь ее была липкой и холодной. Я сунул ей под нос штоф, и она сделала пару глотков прямо из горла. Я слегка подтолкнул ее в спину, и она перешагнула Роджера. От двери оглянулась с выражением, которое я видел у рыб – рот отвис, глаза округлились, лицо, и без того плоское, совсем расползлось и было детским, совсем потерявшим возраст.
– Уходите.
Тело Роджера опиралось затылком на стул, голова свесилась к левому плечу и оказалась под мраморной столешницей, по поверхности которой из-за удара прочертилась змеистая трещина. На злополучной фотографии поза была иной. Но я понял загадку предмета в его руке – туманного протуберанца с фото: Роджер сжимал пробку от штофа. Сам штоф упал по другую сторону от тела, даже не расколовшись.
Я припал ухом к Роджеровой груди, пощупал пульс и прикоснулся ко лбу в знак прощания. Я вглядывался в его лицо – веки, выпуклые и с синевой, колкая рыжая щетина, большой лоб. Такие погибают на поле боя, падают с лошади или живут до тех пор, пока конечности не скрутит артритом.