Ее ладонь была мягкой и узкой. Он кивнул и кое-как побежал, продолжая дышать со свистом, а Ольга осталась. Он обернулся, чтобы убедиться: да, она стояла и смотрела вслед и казалась маленькой, даже меньше, чем он себе сам казался. Пока он бежал и потом, за обедом, и позже, вечером в кровати, он не то чтобы думал о ней, но ощущал совершенно отчетливо, как она там стоит или, может, сидит. Наверное, с тех пор он и чувствовал все слишком сильно, и это вечно мешало, как тяжелая, мокрая, налипшая на ботинки грязь.
Артемьев сидел за столом в кабинете сельсовета и вспоминал. Когда он видел Ольгу в последний раз? Кажется, лет пять назад. Хотя, черт знает, чувство времени у Артемьева ослабло. Старческое какое-то стало чувство времени, комком. Хотя стареющим Артемьева не назвать. Тридцать три, джинсы, толстовка – был бы чиновником где-нибудь еще, а не в деревне на двадцать пять дворов, – и всерьез не приняли бы. Хотя на всякий пожарный в шкафу висел галстук.
Итак, что имелось на сегодня? Примерные рассказы о том, где Ольга жила в Вологде. Слухи сводились к ее непутевости, к тому, как не задалась ее женская и всякая остальная судьба. Бабка Феонида сказала, «что Ольгу вечно где-то носит», с другой стороны, у Феониды всех где-то носит и все достойны порицания.
Артемьев устал. Нет, он задолбался. А в этом состоянии он был склонен размышлять о том, как сбежать из Теряева и устроить жизнь иначе. Нельзя жить в деревне с названием как из рекламы печенья, блин. Но попытки бежать и размышлять уже были. Артемьев хрустнул суставами пальцев и решил прогуляться.
Последнюю неделю все были на взводе. Неудивительно. Сначала случилось почти невероятное: Армен Джангарян все-таки надумал заниматься усадьбой Копыловых. Согласовывались они год и два месяца. Первые два раза Артемьев привозил Джангаряна в Теряево буквально на свои. Тот искал бутиковый проект, как он говорил на своем птичьем языке.
У Артемьева цель была попроще – спасти деревню. Единственный козырь – усадьба. Нет, конечно, он пытался решить задачу с разных сторон: предложил вологодской администрации проект детского лагеря, сделал презентацию сыроваренного производства – да и вообще был согласен на все, вплоть до вонючего асфальтового завода.
Но причиной неудач была река Сладкая. Далеко, моста нет, транспортные хлопоты. Одно время Артемьев искал инвестора на мост. Не нашел. И только сумасшедший Джангарян – армянин, житель столицы, гражданин Израиля – в своем твидовом пиджаке с синими овальными заплатами на локтях, стоя рядом с Артемьевым на пароме, тягуче скользившем сквозь сонную Сладкую, сказал с чувством глубокого собственного достоинства: «Удаленность от цивилизации станет частью концепции». В ту секунду Артемьев ощутил себя девушкой на выданье. Если надо для дела, мог бы и на шесте станцевать. Его заботило только, чтобы Армен не догадался, как Артемьеву важно пристроить усадьбу: он потратил столько сил на создание умеренно незаинтересованного вида, что снова начал курить и потерял сон.
Но, как любил говорить отец Артемьева, бриллиант был слишком крупным, чтобы оказаться настоящим. Артемьев и сам ждал подвоха. Поэтому встретил его с облегчением. Тем более, подвох был по зубам: надо было выкупить один дом с участком, который по документам оказался приписан к территории усадьбы. Дом матери Ольги, бабы Нюры.
Но вчера Нюра всплыла в лесном пруду. Так что теперь уговаривать о продаже придется Ольгу.
После того как тело Нюры отправили на пароме в гришаевский морг – в Теряеве своего морга не было, – Джангарян пришел к Артемьеву с коньяком:
– Помянем?
Выпили.
– У нее всегда были ириски. «Золотой ключик», – зачем-то вспомнил Артемьев про Нюру, – твердые-твердые, как игрушечные кирпичи.
– Все будут думать, это я вашу Нюру сковырнул, – мрачно выдал Джангарян.
Артемьев рассудил, что это возможно. Нюра на продажу своего дома не шла ни в какую.
– Ну или я, коль на то пошло, – сказал Артемьев и подумал в который раз: как она оказалась в пруду? Зачем?
– Родственники у нее есть? – устало спросил Джангарян и равнодушно глянул на кудахтающий смартфон.
– Дочь. Ольга.
– Найди. Юристов подключу, наследство по срочняку оформим, потом продажу, начнем копать. Два дня тебе, председатель.
Какая-то херь ужасная с этим прудом. Артемьев не любил вредную Нюру, другие все время ныли, а она нос воротила по-королевски. И вечно в коричневом, вечно в опорках своих резиновых. И все-таки Нюра была как дерево, которое на привычном месте стояло, а его чпок – и спилили. И дом ее теперь как пень. Может, действительно русалки утащили? В детстве мать рассказывала ему про водяного – что тот похож на мокрую противную подушку и может больно укусить.
Артемьев докурил и стоял в темноте, фонарь светил в сторону. В горле щипало, в желудке булькало. А ну его, спать пошел.