Он вошел в оранжерейную развалину и не поверил глазам: старый стул. Котов чуть не прослезился, уселся, вот уж чего не ожидал. И запахи такие знакомые – пахло прелой листвой, землей и мочой. Вот напишет третий роман и устроится снова в школу. Может, дачу купить? Дочка будет приезжать. Можно лошадей завести. Или квартиру в Берлине. Ходить по музеям, придумать хобби. «Так», – одернул себя Котов – он совсем превратится в угрюмца. Наташа в детстве говорила: «Папа, не превращайся в угрюмца». А Котов в ответ корчил рожи, от которых она начинала плакать. Дочка у него хорошая вышла – и красивая, и умная.
Котов сел на стул – тот полинял до серости, фанера отслаивалась. Он вспомнил, как сажал пятилетнюю Наташу на колени и смывал облупленный лак с маленьких грязных ноготков вонючей ацетоновой ваткой. Ира терпеть не могла запах ацетона, а Котову и Наташе нравилось.
Он откупорил бутылку, откусил прихваченное из поезда невзрачное яблоко. Тут всегда хорошо думалось.
Послышался шорох листвы, и в руину вбежала брюнетка в спортивном костюме. Остановилась на пороге, пытаясь отдышаться. Мать честная, да это же Барбара. Узнавание случилось одновременно.
– Арсьений?
Котову нравилось это смягчение, которое она делала в середине имени. Словно резиновую лодку спускали на воду. Он отбросил огрызок, завинтил водку и встал. Водка стекла в ноги, к земле. Вкус яблока рифмовался с запахами земли и мочи.
– Откуда стул? – спросила Барбара.
– Всегда здесь был.
Барбара напоминала взмыленного пытливого пони с маленьким, но устойчивым крупом. Котову она и в скайпе нравилась, а тут понравилась совсем. Надо же! Вечно у него задумчивые, меланхоличные девушки – филфаковки, хозяюшки. Тут сразу понятно – огонь, амазонка.
Котов подошел к Барбаре.
– Я не знала, что вы тоже уже прие…
Котов обнял патронессу за талию и поцеловал в губы.
Изумление на ее лице длилось секунды. Он сжал ее талию двумя руками. «Пахать на таких», – добродушно подумал Котов и совсем раздухарился – схватил Барбару за короткие темные волосы и отогнул голову. Но вместо податливого углубления поцелуя Барбара отстранилась и сказала:
– Не здесь, идемте в мою комнату.
Утро задалось.
Елена Дмитриевна выдохнула, завершая получасовой доклад «Новая мифология: писатели переизобретают реальность». Несмотря на аплодисменты, лица коллег остались чисты, как салфетки.
По центру конференц-зала нависала грушевидная люстра из бронзы и потускневшего хрусталя. Люстра помигивала новодельными лампами-свечами, и от этого казалось, лица собравшихся трепещут. Справа от Елены Дмитриевны сидела Барбара. Напротив высилась Розалинда – афроамериканка с копной дредов. На груди Розалинды покоилась россыпь цветных бус. При знакомстве Розалинда поцеловала Елену Дмитриевну в щеку, сняла нитку керамических бусин и ловко накинула на шею новой знакомой. Украшение больно впилось в позвонок. Пока Елена Дмитриевна улыбалась, Розалинда нащебетала, что изучает вуду и католический фольклор и, хотя все думают, что она с Карибов, на самом деле родилась в Бронксе.
Там же, возле автобуса, Елене Дмитриевне представился и Чжун Жи – красивый мужчина без возраста – специалист по польской литературе. Она пожала руки аспиранткам-филологам, темнокожему культурологу из Беркли, румынской поэтессе и белорусской детской сказочнице. Интересно, кто из деревенских стариков, с которыми она встречалась три года назад, еще жив?
По левую руку от Елены Дмитриевны сидел погруженный в себя Котов. С ним она еще не общалась. Писал он хорошо – с какой-то животной силой, природным чувством формы. В нем, однако, рассуждала про себя Елена Дмитриевна, глядя на писательскую бороду, угадывалась унылая смесь комплексов.
После Елены Дмитриевны читал доклад Чжун Жи, одетый во все белое. Говорил о интертекстуальности современной польской прозы.
Но Кевин – это же был он? – вошел в здание, а Елену Дмитриевну поглотили знакомства и представления. Или она сходит с ума? Тоже вариант. Но уехать, не поняв, было нельзя.
Люстра, зашипев, вдруг мигнула, потом погасла, но, не успели все удивленно закинуть головы, загорелась вновь.
Чжун Жи заключил, что интертекстуальность обогащает произведение сюжетно, дает прирост смысла и вносит в общение автора с читателем элемент игры. Дальше Барбара начала благодарить участников за согласие приехать в это «уникальное место, несмотря на организационные и визовые сложности».
Арсений Котов гладил волосы на левой руке. Барбара в паузах смотрела на Котова.
Утром Котов оказался лих, смел, даже и не думал комплексовать по поводу своего оплывшего тела. Удивляясь собственной патетике, Барбара подумала, что теперь она, наконец, узнала смысл слова «отдаваться». Такого желания она не испытывала никогда. После, лежа на полу – исторически точные кровати не позволяли вольготно устроиться вместе, – Котов гладил ее по голове.
Барбара займется его продвижением. Он станет писателем международного калибра. Их начнут часто расспрашивать про историю знакомства. Все будет замечательно.