Сейчас, после обеда, еле уловимый запах незнакомых химикатов в коридоре холодил ноздри. Барбара постучалась к Котову. На нем был бежевый махровый халат и бутылка пива в руке.
– Проходи, – сказал он по-домашнему и сразу начал целоваться. Запах пива был отталкивающе-вкусным.
Барбара отстранилась.
– Хочешь кофе? Сражаюсь тут с этой машиной.
– Сядь, пожалуйста. Нам надо поговорить.
В глазах Котова появилась скука.
– Арсьений, – начала Барбара сосредоточенно и четко, – тебе надо переехать в Америку. Я помогу.
– Иди сюда, – Котов сел на стул и похлопал себя по коленке, жест, который Барбара сочла бы немыслимым от любого из соотечественников. Но Барбара снялась с кушетки и пересела. Котов немедленно запустил руку ей под кофту и схватил за грудь двумя руками, издав младенческий утробный рык – как футболист хватает мяч. Барбаре стало жарко.
Она оторвала от груди его руки:
– Арсьений, я серьезно говорю.
Котов демонстративно закатил глаза:
– Кому я там нужен, дорогая, золото мое и радость?
Накануне Артемьев побывал в областной администрации. Юрий Шумов, пиарщик из команды губернатора, столкнулся с ним в туалете и попросил поговорить. Они пересекли выложенную квадратной плиткой площадь перед зданием администрации, сели на белые пластиковые стулья в сезонной забегаловке. Тепло, еще работали веранды. Шумов взял «Хайнекен», Артемьев – чай. Осенний свет был словно марево. Сентябрьское солнце нежное, как дорогое туалетное мыло.
Артемьев повозил пакетик «Липтона» по краю маленькой белой чашки. Надо быть начеку.
– Слушай, Серега, ты там не закис у себя за рекой?
Пакетик был слишком велик для такой чашки, чай будет сплошная горечь.
– Короче, в команду человек нужен. Молодой, инициативный, с опытом. Как ты, сечешь? Выборы через полтора года. Сечешь?
Артемьев сек. Политика. Он знал – раньше или позже она его настигнет. И надо будет решать. А решать не хотелось.
Шумов делал вид, что все это просто болтовня под пиво. Шансы – они так и приходят: да? нет? Поехали!
Времени на размышления Шумов дал три дня. Как раз когда круглый стол в усадьбе закончится. Сколько ж они всякой китайской дребедени накупили для этого круглого стола – тостеры, кофе-машины, калориферы, фены. Как бы проводка не накрылась. Три дня. Время есть.
Вот он. Стоит возле обнесенного бархатным шнуром фотоаппарата на треноге. Табличка: «Фотокамера. 1847 год. Производство Англия, “Жоре и Стивенс”. Найден во время реконструкции главного усадебного дома».
Елена Дмитриевна подходила мягко и медленно – только сачка не хватало.
– Интересный аппарат, – Елена Дмитриевна кивнула на камеру.
Расчет оказался верным. Следующие десять минут Кевин рассказывал ей о технике мокрой коллоидной печати. И про то, что сам снимает на пленку. В доказательство приоткрыл полную цветных катушек поясную сумку. Он мало изменился: так же шепелявил и окончания сливались под подбородок, как дети с горки. Кожа стала суше, у глаз прочертились морщины, они ему шли. Бесформенная юношеская припухлость превратилась в форму лица.
Оказывается, его запах сладковатого стирального порошка отпечатался в ней и сейчас ожил, поволок за собой беспричинный, запоздалый трепет.
Кажется, стоит сделать резкое движение, и он растворится, как привидение. Но нет, стоим, говорим. Его, как выяснилось, пригласили документировать мероприятие. Он умолчал, что Барбара, вероятно, сделала это из чувства вины и чтобы вытащить его из студии в Бруклин-Хайтс, размер которой вместе с ванной и кухонькой составлял семнадцать метров.
Елене Дмитриевне мучительно хотелось спросить про парусник. Устроил ли он в итоге выставку из своих полароидов? Как он жил с момента, когда его пикап повернул за угол ее тогдашнего дома? До зуда хотелось подробностей.
Но рядом раздался звук открывающейся двери и все испортил.
– Увидимся, – улыбнулась Елена Дмитриевна.
Прошлое отваливалось, не желало прикрепляться к настоящему.
Елена Дмитриевна побрела без надобности вниз. Все это ерунда и театральное совпадение. Годами не вспоминала не думала, так почему теперь? Она забыла оставить в номере подаренные Розалиндой бусы: за полдня болезненная тяжесть стала привычной. Начала снимать, и бусины просыпались на ковровую дорожку с глухим стуком, запрыгали по ступенькам.
«Крутой поворот». Был такой советский фильм, они смотрели его с отцом году, кажется, в восьмидесятом. Котов жевал травинку. С начала чувствовал – знакомство непростое. Как-то у них сразу завязалось – разговоры длинные, переписка. Барбара взялась его опекать. Но она мозгами разве тронулась – переезжать? С другой стороны – наивность такая дорогого стоит. Хорошая она.
Котов вышел к пруду и остановился. Удивительно. Трогательно. Надо ее полюбить – вот прямо сейчас, у пруда. Полюбить, и тогда все станет правильно, легко. Наташа будет к ним ездить. Он будет писать в тишине и покое. Поедут в Гранд-Каньон смотреть на кратеры и гейзеры – всегда хотелось.
– Когда же ты стал таким мерзким, корыстным циником, Котов? – спросил себя Котов.