«Быстро полюби Барбару, – приказал себе Котов, – она твой счастливый билет». Дама заслуживает самого лучшего. Он представил ее не юное, но еще на редкость бодрое тело. Вспомнил гортанный голубиный выговор.
Подул ветерок, пахнуло грустью. Прихватило вдруг сердцебиение. Котов опустился на бревно. Кругом пожухшая осока и томительный сентябрьский свет. И чуть не слезы подступили, ерунда какая-то. Подумал написать Маше – она уже весь вотсап заспамила, но совершенно не влекло, елки.
Котов решил посчитать скачущий пульс. Расстегнул манжету, закатал рукав. Но к пруду кто-то шел. Это у него здесь повторяющийся мотив. На этот раз та московская филологиня с копной светлых волос. Высокая, нос прямой, длинный. Но не его тип, холодная. Он снова вспомнил, как резво Барбара скакала на нем, как охотно поворачивалась и переворачивалась, как позволяла впиваться в себя пальцами и шлепать.
– Добрый день, Арсений.
Высокая казалась какой-то водянистой, видимо сентябрь так на всех действует. Котов с усилием поднялся и сразу почувствовал левое колено.
– Хороший у вас был доклад.
Она неожиданно тепло улыбнулась. Он взбодрился.
– А про меня, похоже, наши заграничные коллеги думают, что пишу с натуры – и водяных, и боевых лосей.
Она посмотрела на пруд.
– С другой стороны, это и называется сила искусства. Фантазия берет верх над реальностью.
Он вытянул губы трубочкой:
– Наверное, можно и так.
Она протянула руку:
– Елена Дмитриевна, Лена.
– Арсений.
Нить разговора мучительно оборвалась.
– Вы бы поехали в Америку? Жить?
Взглянула удивленно.
– Ну… Меня никто не зовет. А вас зовут?
Котов застенчиво уставился на траву, воротник рубашки с одной стороны завернулся внутрь. Края коричневых вельветовых брюк в толстый рубчик вымокли в траве.
– Вроде того.
За прудом начал собираться туман.
Он посмотрел с надеждой, как будто ждал разрешения. Ей стало неловко за свои утренние мысли: перед ней стоял беззащитный и растерянный человек.
– Дочь взрослая, сможет приезжать, – пробубнил он. Потом добавил: – Хотя вписаться-то всегда легче, а как потом – вопрос…
– Ну знаете, – сказала водянистая, – не послужишь – не узнаешь. Так ведь?
Она вдруг поправила ему воротник рубашки, как заботливая сестра.
Котов взял Елену Дмитриевну под руку.
Кевин ее не вспомнил. Ни белый сарафан, ни подаренный снимок, ничего. Захотелось рассказать об этом Котову, но тогда пришлось бы долго говорить о вещах, которые она сама не понимала и не умела сформулировать.
Бревно лежало там же, где и три года назад. Только все стало как будто меньше, или это деревья раздались вширь и ввысь. В воде послышался всплеск. Они обернулись, но гладь пруда по-прежнему послушно отражала облака. Пора было ужинать.
Спустя два дня грушевидная люстра в музыкальной гостиной светилась всеми тридцатью поддельными свечами. В простенках включили латунные бра, собранные из остатков усадебных светильников. Шторы, такие же синтетические, как и повсюду в усадьбе, изображали достоинство.
На заключительный коктейль все нарядились. На Розалинде – серебряная трикотажная туника, Барбара – в чем-то мохнато-мохеровом, явно дизайнерском. Елена Дмитриевна, чертыхаясь, тоже натянула платье. Она решила, что прямо спросит Кевина, помнит ли он ее. Что за глупости заставлять человека гадать. Розалинда стояла у графина с фруктовым пуншем. Елена Дмитриевна протянула стакан.
Кевин фотографировал публику. Кивнул, улыбнулся.
Елена Дмитриевна пошла со своим пуншем по залу. Она так толком и не пообщалась с Барбарой и не поблагодарила за приглашение, та была вечно занята. Сейчас, кажется, хороший момент…
– Розалинда, между прочим, родилась в Верхнем Ист-Сайде, и отец у нее – бракоразводный юрист. А всем говорит, что из Бронкса. Вы представляете, что такое бракоразводный юрист на Манхэттене?
Это Чжун Жи, хмыкнув, вынырнул у нее из-за плеча. Елена Дмитриевна увидела, как Барбару перехватила белорусская сказочница, достав из сумки малиновую книгу, и что-то объясняла, демонстрируя фронтиспис. Ну хорошо. Тогда надо выпить еще для храбрости и подойти к нему. Елена Дмитриевна нацелилась на шампанское. «Кевин, вы правда меня не помните?» В лоб.
Вообще, он практически не пил, так, пиво иногда. А тут с самого начала пошло. И пунш еще сейчас. Опять запрыгал пульс и как будто аритмия. Колено ноет. А у него даже медицинской страховки нет. Переехал в Москву и не завел. Случись с ним что, как быть? Хотелось на воздух.
Котов услышал, как Барбара стучит ножом по ножке бокала, созывая всех в центр. Мать честная, он же должен прочесть рассказ.
Котов устремился к дверям, но дорогу перекрыла водянистая:
– Вас, кажется, зовут.
Он развернулся и потащился к микрофону. Микрофон, как полагается, издал саднящий гул. Все разом сморщились, потом Барбара сказала «раз, два, три», и Котов оказался зажатым в кольцо. Со всех сторон глядели любопытные глаза. Не привыкать, если бы так не хотелось блевать. Не иначе перепад давления.
Кто-то подтащил стул. Котов обреченно сел, поднес к губам микрофон. Все ковырялись в ушах, прилаживали наушники для синхронного перевода.