– Первый день в тайге я запомнил плохо. Было солнечно, и пахло ягелем. Комары искусали лицо и руки. Сутки я пролежал в забытьи возле плоского серого камня, по которому бегали серые ящерицы. Тогда-то и пришел ко мне Леший, – Котов читал рассказ «Леший и железная дорога» про заблудившегося в тайге питерского геодезиста.
Еще при первом их скайпе Барбара сказала, что «Леший» ее любимый рассказ, и долго допытывалась у Котова, кто это такой и каковы аналоги подобного существа в других традициях. А вот Ире, бывшей жене, рассказ не нравился. «Самоповторами занимаешься, – сказала, – давно пора переключаться». Вскоре, уже после их расставания, Котов в запале съязвил: «Хотела, чтобы я переключился, вот и переключился». Потом, конечно, жалел о своей низости. Но он застоялся. Ира была права. Пора писать по-другому. Вот только как? Что? Психологическую прозу? Беспощадный реализм или, может, вообще – театр?
Елена Дмитриевна увидела, как вошел Артемьев, встал у дверей, сложил руки на груди. Взгляд ясный, глаза голубые. Она представила его лицо на рекламных щитах. Оборот в три четверти, галстук, четкий рисунок губ, слоган про будущее.
– У охотников были низкие сани, меня укрыли оленьей шкурой, – Котов откашлялся. Неловко сглотнул. То ли ему плохо, то ли правда мучается по поводу Америки.
Котов читал, прикладывая руку то ко лбу, то к солнечному сплетению. Люстра периодически шипела и мигала. Кто-то начал выходить, кто-то возвращался. Елена Дмитриевна потеряла нить сюжета и переместилась к столам с едой, чтобы налить воды. Когда она вновь окинула взглядом зал, Кевина не было. И сразу как будто костыль из-под руки выбили, растерялась.
– Ее тело под меховыми одеждами было маленьким, как у ребенка, а бедра можно было надломить, как пряник, – под финал Котов драматически понизил голос, стал покачиваться в такт словам. – Я уснул, и снег принес мне легкость и удивление, – наконец закончил он.
Аплодировали искренне, Розалинда крикнула «браво».
Не дождавшись конца аплодисментов, Котов вскочил и, зажав рот, выбежал из зала. Барбара, не обращая внимания на условности, выбежала следом.
Котов несся рысью к мужскому туалету, но понял, что не дотянет, и свернул к парадному входу.
Он скатился с крыльца, чуть не снеся со ступенек семейную пару с ребенком. Вырвало тут же, у входа. Когда спазмы отпустили, он прислонился к стене под окном и вытащил носовой платок.
Барбара оказалась возле и смотрела, как он утирает испарину со лба. А вдруг завтра они разъедутся, и все?
– Барбара, не делай из меня подлеца. Ну какой я, к черту, писатель международного калибра? У вас что, своих не хватает?
Она посмотрела так, как его дочь Наташа в детстве, когда ей не удавалось нарисовать пингвина или сложить из веточек вигвам.
– Ну какой? – с мукой выдавил из себя Котов.
– Я совсем тебе не нравлюсь?
Котову стало ее жалко. Ее голос дрожал. И себя жалко – слабого и подлого, может быть немного талантливого, но это уж не ему судить. И напишет ли он еще хоть что-то? Или все поглотит сраное вологодское кружево и смерть-матушка? И место это жалко прекрасное. Изуродовал какой-то идиот. И жену бывшую Иру, которая, кажется, так никого и не нашла. Он заплакал.
– Все будет хорошо, Арсьений.
Котов теперь сидел на корточках под окном, и Барбара тихонько присела рядом. И вот что удивительно: пахла она, как будто только что вылезла из душа. Котов уткнулся подбородком ей в плечо и вдыхал ее тепло и гигиеническую свежесть – как анестезию.
Елена Дмитриевна не знала, в каком номере остановился Кевин. Она вышла и поднялась на два этажа вверх – к старинной камере. Ей чудилось, что она сможет застать его там. Но нет.
Тогда она спустилась по центральной лестнице и вышла в осенний вечер. Было почти темно. С удивлением она заметила Котова и Барбару – Котов, как ребенок, уткнулся Барбаре в шею. Стало неловко.
Зажегся фонарь и осветил новую медную табличку: «Памятник архитектуры. Усадьба Копыловых, посл. треть XVIII века». Любили здесь, однако, таблички. Елена Дмитриевна пошла в парк, и ей – спиной – почудилось, будто Котов плачет.
После возвращения Барбары и Котова все развеселились. Смесь шампанского и пунша давала себя знать. Темнота льнула к окнам, но не пугала.
Первым почувствовал неладное Артемьев. У него вообще был природный нюх на беду, к тому же он не пил. Уже несколько минут в помещении тянуло чем-то кислым и дымным. Он сделал круг по залу, задрал голову. Вернулся к столу, налил воды и понял, что тянет снизу. Присел на корточки – пластик вокруг розетки потек темным пятном. В эту секунду зашипел и погас свет, из розетки полыхнуло, из-под бра над столом с напитками полыхнуло тоже, комната начала быстро заполняться едким дымом.
Отец Артемьева, человек советский, знал, как знали все люди его поколения, главную истину – без документов жизни нет. Поэтому Сергей с детства усвоил: первое при пожаре – спасать документы.
Не дожидаясь, пока сработает пожарная сигнализация, Артемьев жахнул стакан об пол и заорал на английском все слова, которые знал: