Два алабая жадно выдирали друг у друга куски мяса. Ловкая Матрешка выловила из реки кость.
Потап смотрел на нас со странным выражением жалости и досады.
Савва толкнул Потапа. Хасан невозмутимо греб. Лодочники были лишь функцией, они были неприкосновенны. Им платят, они везут. Поэтому Хасан не боялся гнева Саввы. Савва зависел от него больше.
Я натянул на тебя свитер и усадил по центру. Пакет с лекарствами и папку положил на дно. Я дрожал всем телом и, чтобы как-то совладать с собой, начал ловить и рассматривать снежинки: решетки, палочки, маленькие окружности на концах лучей. Две секунды, три, и от снежинки остается мокрый след. Я подумал – маленькие узоры из калейдоскопа.
Савва и Потап постепенно уменьшались, толкаясь и переругиваясь на берегу. Собаки бегали вокруг. Я отвернулся и стал смотреть, как – очень медленно – приближается противоположный берег. Ты везла внутри себя отца, я вез отца и мать, и значит, вместе с Хасаном нас в его лодке было шестеро.
На берегу стало понятно, что идти ты не способна. Ты повисла на мне плетью, тащить тебя недоставало сил.
Тогда Хасан подошел к заснеженному куску брезента и сдернул его одним привычным жестом. Под брезентом оказался старый, совсем допотопный мопед или скутер – такие, наверное, водились в дни молодости моего отца. Откуда-то я его узнал, наверное видел на картинках. Но это было неважно. Хасан кивнул:
– Садись.
Я сел, и он усадил тебя сзади, положив твои руки мне на бока. Ты беспрерывно кашляла. Хасан взял тебя за подбородок и заглянул в глаза. Они слезились. Тогда основанием правой ладони, сухой и грубой, как наждак, он потер тебе лоб и сказал:
– Держись, обезьяна.
Я нажал на газ, и старая колымага ожила.
Мы ночевали в промерзшем доме Варвары. Дом показался мне чужим, словно мороз выжег из него дух и воспоминания. Оно, в общем, к лучшему. Два раза вокруг дома кружили стаи бионических мух, прилипали к окнам. Ты лежала и кашляла. Я укрыл тебя и давал размоченный в воде хлеб – в доме нашлась пара промерзших буханок – и лекарства из Саввиного пакета – те, которыми нас лечила мать. Твое лицо горело. Вода замерзла, огонь разводить я боялся, поэтому дул на миску с замерзшей водой и, когда немного льда оттаивало, переливал в кружку, чтобы ты запивала таблетки.
Я старался не думать, потому что все, что я мог подумать, было страшным. Что, если твоя мама не прилетит завтра? Что, если она не получила сообщение, или не услышала, или не поверила? Если нас найдут? Если тебе станет хуже? Снегопад не прекращался, это помогало. Он гасил мысли, помогая холоду, который гасил чувства. Когда наступила ночь, я сидел на кровати и смотрел, как ты спишь – челка липла ко лбу, с правой стороны рта повисла ниточка слюны. Слушал твой кашель, клал руку тебе на плечо. Время остановилось. Но я знал, что надо просто дышать.
Я проснулся от жужжания. Ты спала, запрокинув голову набок, шея вытянулась.
Жужжало во дворе. Это могло быть что угодно, могли быть враги. Я услышал мягкий шлепок вакуумной дверцы, услышал хруст снега, услышал стук в дверь. Затем женский голос: «Зоя! Зоя, ты здесь?!»
Твоя мама совсем не похожа на тебя. Разве что худобой. Она рванула к тебе с такой силой, и кинулась, и сжала так сильно, что я подумал – задушит. Ты проснулась в ее объятиях и заплакала первый раз за все время. Потом она сказала:
– Снаружи челнок, летим.
Ты ответила:
– Мама, Кирилл полетит с нами. Он мой друг, он спас меня и лечил меня и вообще…
Твоя мама растерянно посмотрела на меня.
– Почему ты молчишь, мам? Без него я не полечу.
– Доченька, у нас два билета. Это дорогие билеты. Я потратила на них все.
Ты посмотрела на меня очень по-деловому:
– Дай мне свой телефон.
Я дал.
– Мама, смотри, это – как это… антикварный телефон – мы можем продать его на орбитальном аукционе. Ты же сама рассказывала – там все торгуют всем.
Твоя мама взяла мой телефон в руки, а потом отдала мне:
– В лучшем случае одна пятая цены билета или одна восьмая. Кирилл, мне очень жаль.
Я не то чтобы расстроился. Где-то в глубине души я был готов. Я знал, что улететь с вами было бы сказкой. Но то, что улететь могли ты и твоя мама, – уже было немало.
Ты кашляла и плакала, и утирала рукавом сопли – откуда у тебя эта удивительно противная привычка? Даже я так никогда не делал.
Я бросился к столу, схватил муаровую папку и сунул тебе в руки. Больше дать было нечего. Телефон все-таки еще мог мне пригодиться, хотя по-прежнему было некому звонить.
Твоя мама накинула на тебя плед и повела к дверям. Она старалась не смотреть на меня. Она старалась шагать твердо. Она распахнула дверь, и в дом залетел ветер. Снежинки легли на порог.
На улице она начала кричать что-то по-китайски. За ночь замело все, и сферический челнок, подсвеченный понизу, выглядел как гигантский новогодний шар.
Мама стала подсаживать тебя в челнок, ты выронила папку, и чертежи с фотографиями рассыпались по снегу. Их начал гонять ветер.
Я смотрел на это от порога, как смотрят фильм, красивый фильм, в котором две хрупкие женщины посреди снежного бурана влезают в покачивающийся полупрозрачный шар.