Урок заканчивался, когда в спальню вошли Хасан и Савва. На меня они внимания не обращали. Я пригасил звук программы. Хасан что-то выгружал на кровать Саввы, по легкому аптечному запаху стало понятно, что лекарства.
– Слушай, Савва, дней десять назад или около видел на мосту обезьяну. Ночью.
– Ты, Хасан, грибов меньше ешь. Обезьян у нас отродясь не было.
– Зря, барин, обижаешь. Был бы человек, сел бы в лодку. Был бы пес, скакал бы ровно, а тут – ни то ни се, одно дело – обезьяна, блестящая. Говорят, в Москве и не такое видели, после ракеты кого только не появилось.
Когда Хасан ушел, Савва крикнул в комнату десятника Потапа. Я снял очки, вырубил программу и стал делать вид, что пишу упражнение.
– Потап, утром прочешем лес.
– Зачем, барин?
Савва молчал.
– Что ищем, барин?
– Чужих.
Савве не хотелось говорить прямо.
– Уж не тех ли, за кого награда?
– Догадливый. Артемьев родился в этих местах. Его бабы могут вернуться сюда.
– Награда, – удовлетворенно повторил Потап.
– На вечер пусти птичек, на восходе собери народ – прочешем. И собак на псарне возьмите.
Я прибежал ночью. Ты спала в землянке, на лежанке из досок, поджав ноги под грудь. Дома у нас была большая морская ракушка. Много лет назад кто-то привез ее родителям в подарок. Твои контуры под простыней напоминали эту ракушку. Твой профиль – даже когда ты спала – оставался упрямым и нежным, челка нависала, как щетка, и все в тебе говорило о том, что ты готова к отпору – спишь ты или бодрствуешь.
Дронов Саввы я не боялся – они облетали территорию коммуны по строго заданной траектории. С собаками хуже. Среди Саввиных дворняг была пара действительно свирепых, включая Саввину любимую Матрешку. За ними доглядывал Потап, а Савва лично носил на псарню мясо.
Я разбудил тебя, потрогав за плечо:
– Надо бежать.
Я увидел, как с твоего лица мгновенно стерлись остатки сна, как удивление сменилось готовностью слушать.
– Но она прилетит послезавтра. Как мы можем сбежать?
– Изменим место встречи.
– Даже если бы у нас был телефон, которого у нас нет, она бы не ответила. Она боится.
– Отправим сообщение.
Ты сидела очень прямо – острые коленки почти под подбородком – и рассматривала пол. Ты вдруг начала кашлять. При свете фонарика я заметил красные пятна на твоих щеках.
Я дал тебе воды и потрогал лоб.
– У тебя температура.
– Неважно, – сказала ты, – что нам делать?
– Они начнут прочесывать лес, изба Саввы опустеет, мы пойдем туда, найдем мой телефон и свяжемся с твоей мамой. После этого надо будет перебраться на другую сторону реки.
Ты снова закашлялась и сунула в рот одну из последних витаминных таблеток.
– Подожди, мне надо кое-что сделать.
Я выбрался из землянки и побежал в угол руины. Там, под большим лопухом, который заморозки превратили в клёклую ветошь, я зарыл свой карбоновый пистолет. Землю уже прихватило, я быстро перестал чувствовать пальцы и помогал себе ногами, ветками, наконец раскопал его и сунул за пояс.
Мы выскочили из оранжереи, и я сразу увидел Саввины БЛА.
– Ложимся.
С того момента, как прежняя жизнь кончилась, я привык к холоду. Когда после ракетного удара мы сидели под землей в темноте, было холодно, когда я сумел вскочить на поезд к Варваре – было холодно, когда дежурил возле Варвары во время ее болезни – было холодно. За лето, проведенное в коммуне, я сумел отогреться, но лето выдалось коротким, и все снова начали мерзнуть. Лежа на животе рядом с тобой, я воспринимал холод как привычку. А ты кашляла и, чтобы делать это тихо, утыкалась ртом в мерзлую землю. Нам надо было дождаться, пока БЛА пролетят в обратном направлении. Я положил руку тебе на спину и вдруг заметил медленное движение в воздухе. Снег. Все-таки снег совершенно не похож на пепел.
Дроны пролетели, и мы побежали дальше.
У скульптуры твоего отца я вспомнил про папку. Отчетливый внутренний импульс, до странности похожий на голос матери, велел мне спуститься за ней в подвал. Я потянул тебя в сторону лаза. Папка лежала у подвального окна – там, где мы ее оставили. Я схватил ее, а ты бессильно опустилась на корточки и зашлась в кашле. В твоем зеркальном костюме тебя почти не было видно – серые стены подвала отражались в нем, и я, как обычно, отражался в тебе – все та же взлохмаченная голова и вытянутая шея.
По полу змеилась брошенная нами веревка.
Когда ты кашляла, наваливалось чувство бессилья. Оно делало мое тело вялым, конечности ватными. Чтобы справиться с ним, я тебя обнял. Это было как нырнуть в воду. Несмотря на то что мы обменялись кровью, лежали на животах под снегом, вместе ели и лазали в подвал, мы еще не обнимались.
Сначала я стоял с открытыми глазами. Взгляд мой блуждал за твоей спиной и терялся в подвальном сумраке, потом я закрыл глаза, и это было правильно. Я чувствовал, как внутри тебя бродят кашель и отчаяние и ищут хода наружу. Твои волосы пахли землей, снегом и усталостью. Но нам надо было бежать.
Мы выбрались и побежали через парк, твой силиконовый рюкзак мотался сзади, хлопая тебя по спине. Скульптура позади нас потрескивала под снегом.
Со стороны коммуны уже раздавались голоса. Значит, момент был верным.