Ты уже сидела внутри, и твоя мама бросилась собирать содержимое папки. А я бросился ей помогать. Не знаю, зачем мы это делали, терять драгоценные секунды было нелепо.
Может, она просто не хотела меня окончательно обижать, сначала оставив меня, а потом оставив прощальный подарок ее дочери валяться под челноком. Хотя, конечно, она ни в чем не виновата. Мое появление в их жизни было совершенно случайным и абсолютно добровольным. Так или иначе, мы вдруг засуетились с этими старыми бумагами, которые впервые за двести или сколько там лет оказались на мокром снегу. Я подал ей фотографию молодого Артемьева на стуле. Твоя мама замерла.
– Да, да, это ваш муж. Кажется, он не жил еще в то время, там есть дата на обороте, но он почему-то там.
Она перевернула фотографию, потом посмотрела на меня:
– Надо что-то взять в доме?
Я отрицательно покачал головой. Помолчав пару секунд, она вдруг сказала:
– Залезай.
Она быстро затолкала меня внутрь шара и села сама, положив мне на колени бордовую папку. Она что-то снова говорила по-китайски, давая распоряжения автопилоту. Двери впаялись в обшивку, и шар мягко снялся с места, начав подъем сквозь марево снегопада.
Твоя мама стряхнула с волос снег, обсыпав себе колени мокрыми точками:
– На орбитальной барахолке всегда есть китайцы из корпораций, зондирующих будущее. Охотники за антиквариатом, за всем странным, за тем, что они считают «вестниками».
Она дотронулась до папки:
– Это – твой билет, Кирилл.
Ты даже кашлять перестала, кажется, на несколько минут. Она обняла тебя за плечи, поцеловала в голову. Я закрыл глаза и представил лодочника Хасана – как он стоял в лодке и глядел в калейдоскоп.
P.S. Небо на Энцеладе действительно зеленое. Спустя двадцать лет твои глаза по-прежнему шоколадные шарики. Фото твоего отца стоит передо мной на столе. Твоя мама не смогла продать его, тем более что денег, вырученных за чертежи и два других фото, с лихвой хватало на билет. Для сохранности мы поместили изображение в прозрачный гель. Несмотря на щадящее освещение, генерируемое рамой, изображение выгорает. Но медленно. Много лет я занимаюсь предсказанием будущего, но так и не понял, как твой отец оказался на фото середины девятнадцатого столетия. Что-то, по всей видимости, должно оставаться тайной. Земли, к слову, больше нет.
Дом большой и прозрачный, как мыльный пузырь. На первом этаже сквозняки.
Перила металлические, мебель полированная. Лифт как стакан в подстаканнике. Но им не пользуются, ни к чему просто.
Фотографии. Он ее в поездках фотографирует, а говорят они мало. Он вечером приезжает, снаружи протяжно гравий хрустит. На машине нарисован агент Смит в очках – на каждой дверце по агенту. Он кричит: «Ле-е-е-ен! А поесть есть?» Она выныривает. Идут на кухню. Достает из холодильника еду в контейнерах, греет. Наливает. Говорит: «Ромочка».
Потом они ссорятся. И он уходит вниз, к себе. Один раз я там была, поднос относила. Там клёво. Кресла низкие, как облака толстые.
Кухня – на первом этаже. В холодильнике оливье в стеклянной миске и курица жареная. Или шашлык холодный. Или сыр на блюде, под пленкой. Еды много. Всегда.
И кажется, что никого, потому что комнат много и ходят все в тапочках бесшумных. В прихожей таких целая корзина.
Когда правда никого, я – к холодильнику, беру курицы холодной и сажусь за овальный стол в столовой уроки делать. Чаще, правда, просто сижу. Смотрю в сад. Там среди деревьев собирается серый воздух. И дом вроде как мой.
Она скажет: «Снова мало занимаешься». Сядет рядом, заглянет в тетрадь, запахнет духами. Одевается она как в кино. Например, сиреневые брюки и сиреневый свитер, только немного светлее брюк. И тонкий шарф – как вода.
У нее – джип, и на всех дверях малиновые хризантемы нарисованы, хищные такие. Это ее дом.
– Снова бездельничала, а чем ты вообще после обеда занималась, а? Я же прошу тебя все время, – и ударит по столу ладонью.
На полировке останется потный след, но тут же растает. Она потом встанет, уйдет на кухню и будет оттуда уже кричать:
– Олег, а Олег, а ты хоть уроки сделал?
Однажды, в самом начале, я мяч по коридору на втором этаже гоняла, и он укатился к Олегу. Тот на диване смотрел альбом со змеями. Я: «Красивые змеи», а он мне: «Ты здесь никто, поняла?»
Cкоро мне паспорт дадут.
Я вообще опасалась кого-то брать после шиншиллы.
Между прочим, мне никто тогда не сказал, что шиншиллы боятся сквозняков. Она такая прямо миленькая была, ручки как настоящие, с пальчиками. Ромка клетку купил большую.
Там и дуло-то несильно.
Мы ее поставили на выходе из зимнего сада. Я не знаю, я говорила Наташе, чтобы она, когда убирается, поосторожней была. А может, зверушка дорогу плохо перенесла – все-таки ее из Китая везли, потом в Одинцово, потом из зоомагазина позвонили, чтобы я быстрее забирала, а я в тот день Ромку из Венеции встречала.
В общем, когда я пришла в зимний сад наутро, а она там лежит дохлая, прямо не поверила.