Я же была у нее. К бабке ее ходила. Там стены изнутри льдом покрыты. Ну а чего ты хочешь? Конура угловая на первом этаже рядом с подъездом. От мороза замок кодовый не работает, пищит только. На кухне как будто комары.
Каждый раз, как кто в подъезд заходит, дверью шарах – в квартире все аж подпрыгивает. И за окном минус сорок. Ми-нус со-рок! Можешь представить? Я тоже не могла.
Бабка ее воспитывала. Потом в детдом отдала. Бабка на ладан дышит. Ну, Ромкина фирма там компьютерный класс оборудовала.
Да не было малышей в тот момент, не было. Я ему говорила, давай маленького уж. А он: «Бери, кто есть, тут не супермаркет».
Парень еще был, четырнадцать лет. Но это что? Это ж совсем ведь, да? Ну вроде девочка хотя бы, ну права же я?
А ты же знаешь, у нас же была тогда эпопея. Ну с этой, его сотрудницей. На восемь лет его старше. Вообще – никакая. Я не знаю. Сплошные нервы. Ну ты помнишь – я на семь килограмм похудела тогда. Замужем, двое детей. Последний раз так худела, когда у Олега менингит обнаружили.
Они уже с этой Лидой чуть не жениться намылились. Как у меня опять глаз тогда не задергался, вообще непонятно! Иммунка вся вообще к чертям. Ладно. Короче, сказал – надо усыновлять, будем усыновлять. Мне не жалко. Лишний рот прокормить, тарелку супа налить не проблема.
В первый раз декабрь был. У меня бронхит только прошел.
Я в туалете, у батареи под окном. В тишине силы возвращаются. Мне Игорек, которого три месяца назад забрали, свой брелок оставил – с пандой. Вот я с пандой как раз.
Дверь открылась, уборщица. Говорит: «Иди, Мартыха, тебя Старшая везде ищет. Обыскалась уже».
Я у Старшей не была никогда. А уборщица такая тряпку на пол бросает: «Иди, тебя там забирать будут».
Пришла к Старшей: она давай как по щекам хлопать. Похлопала-похлопала, потом такая: «О! Порозовела».
И секретарша несет чай и сахар.
Старшая: «Садись. Сейчас люди придут, улыбайся. Спросят что-нить – ответь коротко, остальное я. Поняла?»
Я не поняла.
Вошли. Она в шубе длинной, черной, с белыми какими-то как прядями: сама под ней маленькая, только попа круглая. Колец на пальцах много и рюкзак оранжевый, как игрушечный. Даже когда просто так стоит, словно дергается и смотрит сразу на все.
Он высокий и молчит.
Старшая сказала: «Это наша Марточка Чемесова, замечательный ребенок, красивая, здоровая и умненькая. Литературу очень любит, да, Марта?»
А меня так развезло чего-то от чая, что я засыпать начала. Сначала я духи почувствовала. Мне картошка жареная снилась. И запах картошки сладостью духов перекрылся. Это она подошла: «Я – Лена, а это Рома. Мы в Москве живем. У нас два сына – Олег и Григорий. Григорий отдельно живет, а Олег с нами. Тебе понравится. У нас дом большой и сад».
Я смотрела на золотую цепочку у нее. У нее морщины вокруг глаз – и то дорогие какие-то, как вообще с другой планеты.
ЗАЯВЛЕНИЕ
Я, Комарова Елена Артуровна, опекун Чемесовой Марты Борисовны, прошу направить к нам специалиста службы по работе с трудными подростками ввиду участившихся случаев грубости и плохого поведения Чемесовой Марты Борисовны, моей приемной дочери. Прошу специалиста разобраться в причинах ухудшения поведения.
В Венесуэле нас вертолет ждал. На водопады лететь.
Помню, было у нас природоведение в четвертом классе и мы фильм там смотрели. Так вот это как тот фильм. Только ты внутри. Поэтому особо ничего не чувствуешь.
Вертолет громкий, лопастями крутит. У нас панамы посносило. У нее пакеты в руках, она в аэропорту покупала часы, очки и шарфы. Один пакет оторвался и полетел. Она хотела за ним бежать, но пакет за секунды уфигачил на другой конец поля.
Она сквозь шум ему: «Это Патек Филипп, Патек Филипп», а он, как обычно, рукой машет. Вертолет взлетал быстро. Меня рвать стало.
Он отвернулся, она глаза прикрыла, только на него посматривает, думает, незаметно. Она все время хочет все покупать, часто вздыхает так, словно к зубному идти, смотрит на него, а он смотрит куда-то. Хотя если спросить: «Ты чего вздыхаешь?», она возмутится: «Вздыхаю? Ничего я не вздыхаю».
Хочу во все эти места потом сама приехать, посмотреть без спешки.
А на яхте в Эгейском море меня вообще не рвало, а ее рвало с первого дня. И он даже не подошел, с капитаном говорил. А я стояла рядом и смотрела, и закатывала глаза. А она даже сделать ничего не могла, так ее скрутило.
Иногда кажется, что я все придумала. Мне все говорят: ты слишком нервная, слишком нервная. Я не знаю.
Но вот через год, наверное, поехали втроем на ВДНХ. Вернее, как: я Олега взяла, он упирался, но я сказала: «Я мать тебе, Олег, или кто, чтобы ты так издевался надо мной?»