Все ждали продолжения, но он умолк. Иногда он вот так впадал в задумчивость, в последнее время все чаще. Мне казалось, что, как и я, он обдумывает план побега, что его маленькое царство с репой, свеклой и порками стало ему тесным. В Савве бурлила ледяная сила, которая требовала роста, и я чувствовал эту силу сквозь его холодное молчание. Но пока его владения ограничивала река.
Мы вышли из-за стола и выстроились. Прежде чем отпустить нас, Савва трепал каждого по макушке. Когда очередь дошла до меня, он сказал ласково:
– Задержись, Кирилл. Присядь.
Остальные вышли. Я с завистью посмотрел им вслед: свобода.
– Я наблюдаю за тобой. Ты сообразителен, хорошо говоришь. Из тебя может выйти толк. Хочешь мне помогать?
Я кивнул.
– Пора нести мое слово за реку. Коммуна мала, а заблудших все больше. Наши принципы, наши основы, наше молоко и масло – правильные, лучшие. Мы должны дать шанс мятущимся и потерянным обрести опоры. Понимаешь, о чем я?
Я снова кивнул и вспомнил слова Варвары: «Слушай, но внутрь не пускай». Но место внутри уже было занято тобой.
Савва продолжал:
– В мире должны быть основы, четкие процедуры. Центры устойчивости. Особенно в смуту. Я – центр, мои крестьяне, труд, урожай и правила – вокруг меня. Все вы мне как дети. А правила превыше всего. Правила, Кирилл, сохраняют душу. По вертикали хозяин и барин, по горизонтали – труд праведный и наказание истинное. Этого немного, но этого достаточно. Но люди плохо понимают простые вещи. Упиваются чувством лишенности, драматизируют потерянность. Ты же не хочешь маяться, не хочешь гнуться, как осока на ветру?
– Я не хочу.
– Вот. Будешь приходить два раза в неделю, учить грамоту и бухгалтерское дело. Дальше посмотрим. Дайте ему кусок пирога! И еще, – сказал Савва, – верность. Я тебе – барин, а значит, отец и учитель. Помни.
Пирог вдруг показался мне клейким мякишем.
– Знаешь, какое самое страшное слово? Во всем языке? Предатель. Ступай, Кирилл, и размышляй до конца дня о том, что я сказал.
До конца дня я размышлял, как вскрыть обгоревший секретер, и не придумал ничего лучшего, чем стащить из дровяного сарая топор.
Я рубанул топором по замку, повозил ладонями внутри и нащупал папку. Поплотнее зажав ее под мышкой, дал тебе команду тянуть.
Когда я выбрался, мы поднесли ее к подвальному окну. Пыльная муаровая папка из плотного картона с матерчатыми шнурками. Шнурки были когда-то серыми, но теперь стали рыже-ржавыми. Внутри оказались ажурные чертежи на утомленной временем, пожелтевшей, но прочной и приятно сухой бумаге. Чернила чуть расползлись по ее волокнам и походили на тонкое сказочное птичье пение.
– Я бы хотела так рисовать, – ты тряхнула челкой.
Между листьями чертежей оказались три черно-белые фотографии. На оборотах тонко, карандашом и с уклоном было написано «1859». Мы переглянулись. Никто из нас, конечно, не видел бумажной фотографии, тем более такой давности. Нет, вру, однажды мы с классом были в музее Москвы. Там в стеклянной витрине лежало несколько маленьких карточек с фигурным обрезом, но я спешил за группой и взглянул на них впроброс.
Нас окутало ощущение важности. На одной фотографии лицом вниз лежал мужчина – у головы растеклась засвеченная лужа крови. На второй в обгоревшей комнате застыли люди в шлемах, на третьей на стуле, причем в оранжерее, сидел Артемьев. Все это было непонятно. Но самое смешное, что я узнал Артемьева первым. Как он мог оказаться на древней фотографии? Было бы интересно спросить отца. В этом заключалась его работа. Он был инженером по зондированию будущего и обожал такие вот странные штуки, как он говорил, аномалии. Вот только странно, думаю я сейчас, что ракетного удара никто тогда не предугадал. Наверное, потому что все пытались вычислить что-то далекое и оттого прозевали близкое.
Что делать с найденным, было совершенно неясно. Я знал, что любой предмет из усадьбы интересен Савве, и на мгновение представил, как он будет доволен, получив папку.
– Странное чувство, будто не мы на них смотрим, а они на нас, – сказала ты.
Ты захлопнула папку и села на пол. Я опасался, что фото отца тебя расстроит. Но ты только сжала губы в прямую линию.
– Мама прилетит уже дней через пять. Говорят, на Энцеладе зеленое небо и там живут ученые, врачи и писатели.
Я представил себе людей в просторных комнатах со стеклянными стенами, за которыми видно зеленое небо. За светлыми столами они размышляют и пишут что-то умное, что-то полезное, что-то, что помогает остальным жить.
– Пять дней, – повторила ты.
Я хорошо писал и хорошо читал, но Савва этого не знал. Тем лучше. Я сидел в его спальне и спиной – даже сквозь программу «Пишем и читаем» – чувствовал, что под кроватью лежит мой телефон. Мы с мамой выбрали его на рынке, где продавались старые модели: маленький свиток, который разворачивался в тонкий радужный овал. После этого я два дня ходил в школе королем.